Стиснув зубы, я поднимаю взгляд и сосредоточиваюсь на ее прихлебывании, позволяя ему раздуть пламя во мне до огромных масштабов, пока не начинаю чувствовать, как по коже бегут мурашки, требуя удовлетворить жажду насилия.

– Назови хоть одну причину, по которой я не должен выпустить тебе кишки прямо сейчас, – говорю я низким тоном, стараясь не показывать, как сильно она меня бесит. Если дашь таким людям понять, что они вызывают в тебе такие эмоции, они сразу используют это против тебя.

И я сам во всем этом виноват, черт возьми.

– Dio mio^[31], ты никогда не умел флиртовать. – Она ставит бокал на стол и опускает руку, чтобы поправить лямку своего красного платья, соскользнувшую вниз по плечу. Она берется за нее пальцами, затем замирает и резко отпускает, словно передумав.

Кармен смотрит на меня кокетливым взглядом, наклоняет бронзовое плечо вперед, будто пытаясь меня соблазнить.

Вцепившись в спинку стула так, что ногти начинают ломаться под давлением, я еле сдерживаюсь от желания рассмеяться этой суке в лицо, понимая, что только раздразню ее.

– Всего одну причину, Кармен. – Я тянусь к пистолету за поясом брюк. Пальцы скользят по прохладной металлической рукояти, я снимаю его с предохранителя и направляю дуло на нее. – Не обязательно, чтобы она была весомой. Но лучше тебе думать побыстрее, мать твою, пока я не принял решение за тебя.

Она даже не вздрагивает, будто не знает, что я не бросаю пустых угроз. Поправив лямку с резким шлепком, Кармен выпрямляется и смотрит на меня пресным взглядом.

– Ты не убьешь меня, Кэллум. Если бы хотел, ты бы сделал это, как только увидел меня в постели с другим.

Бок начинает яростно пульсировать, словно мою плоть снова распороли ножом, после того как я оказался в засаде. В собственном доме.

Это был член соперничавшей семьи, кто-то с юга; если бы я мог подумать, что он окажется в моей постели, у него не было бы преимущества.

Но обычно не ожидаешь, что люди, о которых ты заботишься, предадут тебя.

Помню резкую боль, когда в меня вонзили нож; думал, что это конец. На тот момент, я не так уж долго проработал киллером и пытками уж тем более не занимался, поэтому, когда нож вошел в мою плоть и начал двигаться в ране, шок поглотил боль от первой пытки.

Помню, как очнулся посреди операции; меня отвезли в ближайший госпиталь после анонимного звонка копам в моем штате. Врачей настолько напугала потеря крови и возможные повреждения печени и селезенки, что они даже не стали промывать рану или попытаться сшить порванные мышцы, отчего на моем боку теперь огромный шрам.

Помню боль после операции; врачи называли ее фантомной болью. Сказали, что я, скорее всего, буду чувствовать ее до конца жизни, еще долго после того, как все заживет.

Сказали, что мне повезло. Что ангел-хранитель, должно быть, внимательно следил за мной, потому что селезенка была серьезно повреждена, но у них получилось ее зашить.

Это был мой девятнадцатый день рождения.

И хотя нормальный человек стал бы держаться подальше от людей, которые сделали с ним подобное, я был связан с ними контрактом. Подписанным кровью. Тогда нельзя было просто так уйти от Риччи.

Я никогда не считал себя везунчиком.

Ни разу за всю свою жизнь я не считал, что мне повезло, несмотря на бесчисленные случаи, когда был на волоске от смерти.

Пока не встретил Елену.

Стул скрипит под тяжестью моей хватки, дерево под мягкой обивкой с легкостью гнется. Сжав зубы, я принимаю спокойный вид, несмотря на яростный циклон в моей груди, рвущийся из-под контроля.

Подняв руку повыше, я навожу пистолет прямо ей в лоб.

– Можем исправить эту ошибку сейчас. Я определенно не хочу повторять ее дважды.

Кармен сглатывает, смотрит на меня стеклянными глазами.

– Елена тебя никогда не простит за то, что ты убил ее мать. Ей больно, но она знает, кто всегда ей поможет. Она всегда выберет семью, а не незнакомца.

Отпустив стул, я медленно обхожу стол, не сводя с нее пистолета.

– Ты отняла ее у меня, так что эта твоя тактика запугивания больше не работает. Какая мне разница, простит она меня или нет, если Елена больше не будет согревать ночью мою постель и член?

Кармен фыркает, ее взгляд полон отвращения.

– Такой же грубый и мерзкий, как всегда.

Я подхожу ближе, указательный палец скользит по спусковому крючку.

– Думаешь, это грубо? Представь, сколько раз я приказывал твоей дочери встать на колени, а потом смотрел, как она давится моим членом. Сколько раз я резал ее кожу, а затем слизывал кровь, ее вкус практически отпечатался в моих рецепторах.

Остановившись прямо сбоку от Кармен, я поднимаю пистолет и прижимаю дуло к ее виску.