– Насколько наш брак настоящий, на самом деле? И не корми меня дерьмом, вроде того, что он такой же настоящий, каким был бы мой брак с Матео. Я не выходила за Матео замуж. Я не ношу его кольцо. Я вышла замуж за тебя, и на мне твое кольцо, так что скажи мне, Кэллум…

Ее голос надламывается на последнем слоге, отчего боль в моей груди разрастается так, что готова меня уничтожить; Елена быстро выпрямляется и возвращает взгляд на сцену.

Несмотря на болтовню, доносящуюся из партера, я слышу, как она шумно сглатывает; затем Елена берется руками за поручни и заговаривает снова:

– Что было настоящим и что ты делал для того, чтобы отомстить моей матери?

Желание солгать обжигает кончик языка – защитный механизм мгновенно включается, как только она обвиняет меня в попытке отмщения.

– Кармен здесь ни при чем.

– Она вела себя так, будто вы были влюблены друг в друга, – шипит Елена, повернувшись на кресле, чтобы швырнуть эти слова мне в лицо. Они обдают меня, как кипяток, мучительная боль вспыхивает в шрамах, и я удивленно вздрагиваю. – Господи, не удивительно, что она пыталась помешать мне быть с тобой. Она уже тогда знала, какой ты и чем это все закончится. Я бы могла оградить себя от стольких проблем, если бы тогда послушала ее.

– Ты и я не имеем ничего общего со мной и твоей матерью. – Я беру ее за подбородок двумя пальцами и заставляю посмотреть себе в глаза. – Те чувства, что я испытываю к тебе, никак не сравнятся с тем, что я когда-либо чувствовал по отношению к Кармен.

Пытаясь вырваться, она шумно выдыхает, когда я не отпускаю.

– Тогда почему ты просто мне обо всем не рассказал?

Зажмурившись, я опускаю голову вперед, стыд, подобно реке, струится через меня. Он растворяется в крови, заставляя меня чувствовать себя таким ужасным монстром, каким не чувствовал после всех тех убийств, что когда-либо совершил.

Сбоку от себя мы слышим шаги, когда свет в театре приглушается еще сильнее, и голос спрашивает людей в соседней ложе, не хотят ли они выпить освежающих напитков перед представлением.

– Лед? – спрашивает знакомый голос, мгновенно заставив меня пожалеть о том, что я не всадил ей пулю в голову в ее же собственном доме.

Надеюсь, ее лицо посинело и распухло. Была бы неплохая отсылка к тому, как я прибыл в ту больницу много лет назад.

Я слегка удивлен, что они приехали, да еще и так скоро. Вероятно, они надеялись загнать меня в угол, а вместо этого их сразу провели в ложу.

Елена вырывает подбородок из моей руки, и я отпускаю; кровь шумит в ушах, пока тело пытается заблокировать внезапные раздражающие звуки. Режиссер семенит на сцену и просит всех проявлять уважение к артистам и друг другу.

Кто-то шмыгает носом. Кто-то шуршит пачкой чипсов. Еще кто-то шмыгает носом. Где-то плачет ребенок. Все эти звуки отчетливо слышны поверх музыки.

Я напряженно откидываюсь на спинку кресла и стараюсь сосредоточиться на чем-то другом кроме звуков вокруг себя.

В зале темнеет, пока наша ложа не погружается в полный мрак, сцена вспыхивает разными цветами, когда начинается первый акт. Я ни хрена не смыслю в балете, поэтому первые несколько минут шоу просто сижу и смотрю, как танцоры под музыку порхают по сцене.

Однако каким-то образом, даже когда оркестр начинает играть громче, я все равно слышу мелкие звуки из прошлого. Они закрадываются в мой мозг, как паразиты, которые питаются остатками моего здравомыслия.

Я слышу тиканье старых ролексов и того чертового маятника. Прихлебывание Рафаэля, когда я пришел в его кабинет и убедил отдать мне Елену.

Как паводок после урагана, каждый звук, который раздражал меня в прошлом, стремится вперед, призраки преследуют меня после короткого перемирия.

Я перевожу взгляд на Елену, которая смотрит на меня, а не на сцену; я едва могу разглядеть ее нос, блеск в золотистых глазах и очертания пухлых розовых губ. Медленно подняв руку, я прижимаю ладонь к ее щеке, и внезапно все звуки пропадают.

Они просто… затихают.

Затихает все, кроме моей реакции. Но когда меня накрывает волна тишины, сердцебиение и тяжесть в груди тоже наконец успокаиваются.

– Ты в порядке? – шепотом спрашивает она, наклонившись, разрывая мое сердце прямо посередине.

– Это я должен был спросить, – отвечаю я, проводя большим пальцем по ее скуле.

Она фыркает.

– На секунду показалось, что ты отключился. Прости, что забеспокоилась.

Когда она пытается отстраниться, я качаю головой и обнимаю ее лицо двумя руками.

– Не извиняйся за это.

Ее глаза поблескивают в свете прожекторов, отражающихся от сцены. Опустив взгляд, Елена вздыхает.

– Я пока не готова.

Сжав мои запястья, она убирает мои руки от себя и укладывает их обратно мне на колени. Отвержение жалит, словно наступил на пчелу босой ногой, боль расползается по всей моей нервной системе. Мы тихо сидим следующие несколько актов, наше ледяное молчание хуже, чем любой другой звук, который я когда-либо слышал.

Наконец начинается антракт, свет в зале включают так, чтобы гости могли видеть руки перед собственным лицом.