На следующий день я встречаюсь с сестрами и Лоренцо, их телохранителем, за поздним завтраком в элитном ресторанчике в гавани, и на какое-то время все кажется как раньше.

Они сидят напротив меня за столиком, волосы Арианы собраны в пучок, а рукава светло-голубой блузки застегнуты на уровне локтей. В то же время Стелла заправляет волосы за воротник рубашки и склоняется над своей тарелкой, пока Ари в подробностях пересказывает голливудский скандал, затмивший «новость о моем возвращении».

– …и я лишь говорю, что мужиков, которые так яро защищают права женщин, всегда первыми обвиняют в сексуальном насилии. Они слишком хороши, чтобы быть правдой.

Стелла фыркает, кусочки яичницы вылетают у нее изо рта.

– Ты ведь не веришь рассказу той девицы, верно? Они случайно встретились в Нью-Йорке и ему прям было нужно овладеть ей? Она ничтожество из провинции, а он рок-бог; почему бы он выбрал ее?

Ари бросает в нее гренкой.

– Я больше верю жертве, идиотка.

– В Америке действует презумпция невиновности, – говорит Стелла, качая головой. – И не делай вид, что не пела последний сингл Эйдена Джеймса^[25] всего на прошлой неделе. Я слышала, пока ты была в душе.

Мы довольно долго заняты уничтожением яиц бенедикт, огромного количества бекона из индейки и бесконечных бокалов игристого сидра, прежде чем кое-кто упоминает маму.

Точнее, я. Я ее упоминаю.

– Девчонки, вы говорили, что она страдает, – замечаю я обвинительным тоном, указывая на Ариану вилкой. – Якобы она хотела, чтобы я вернулась домой.

Ари пожимает плечами и откусывает кусочек датского сыра.

– Так и было, клянусь. Она иногда целыми днями сидела у себя в комнате. Не знаю, почему она так отвратительно себя вчера вела.

– Может, она ревнует, – замечает Стелла, пожимая костлявыми плечами.

Уже второй раз за последние двадцать четыре часа слышу эту версию, и мне не нравится, что всем известно что-то, о чем я не знаю ничего.

– К кому или к чему?

– Не знаю. – Стелла щурится на меня через стекла очков и поджимает губы. – Попробуй угадай? Ты ведь знаешь маму; теперь представь, что ты застряла в жизни из-за своей семьи и теперь никогда из нее не выберешься. Если уж застряла, то застряла по полной.

– Все мы застряли в этой жизни, – говорю я.

– Все мы? – Стелла поднимает очки на голову. – А не ты провела последние несколько месяцев на острове, вдали от драмы la famiglia, со своим невероятно опасным, но до ужаса симпатичным мужем, который тебя холил и лелеял?

Я ковыряюсь в остатках яичницы и хмурюсь.

– Не то чтобы я взяла отпуск. Я…

Умолкнув, я понимаю, что сестры не знают всех подробностей моей женитьбы с Кэлом. А я не до конца уверена, что именно родители им рассказали, поэтому решаю прояснить все раз и навсегда, надеясь скинуть этот массивный груз со своей груди.

– Кто-то записал на видео первый раз, когда мы с Кэлом переспали.

Ари хихикает.

– Первый раз подразумевает, что был и второй, и третий, и…

Стелла обвивает рукой шею Ари и закрывает ей рот ладонью.

– Мы уже об этом знаем. Папа быстро всем рассказал о том, как Кэл тебя соблазнил. Не то чтобы тебе было нужно сопереживание общественности, будучи похищенной и все такое.

Раздражение разрастается в животе, но я не обращаю на него внимания и кладу вилку на тарелку.

– Хорошо, ладно. Люди, которые сделали запись, шантажировали отца и Кэла, и они хотели, чтобы я вышла за Кэла замуж… я полагаю.

Моргнув, я смотрю на золотистую скатерть на столе, понимая, что и сама не знаю всей картины целиком.

Отмахнувшись от мрачного ощущения, я продолжаю.

– Вроде того, не знаю всех подробностей, но суть в том, что нас обоих заставили пожениться. Возможно, подход Кэла был не самым удачным, но мы оба жертвы.

– Ты-то жертва? – спрашивает Ари, тыча Стеллу локтем под бок. – То есть теперь понятно, почему вы поженились, но… почему вы до сих пор вместе? – Она берет клубнику с тарелки и отправляет ее в рот. – Ты явно не похожа на жертву.

Я тут же открываю рот, ответ вертится на языке, но я не могу его окончательно сформулировать. Сомкнув губы, я прислоняюсь к спинке стула, желудок ухает вниз.

Стелла быстро меняет тему, пока я не успела ответить Ариане, и говорит о летнем курсе физики в Гарварде, ее пятнадцатилетний разум явно устал от разговоров о браке. Но Ариана смотрит на меня весь остаток завтрака, молча и внимательно, и я гадаю, видит ли она то, что я отчаянно пытаюсь скрыть.

Видит ли она правду?

Ужин в моей семье – всегда серьезное событие.

Не уверена, дело ли в итальянском наследии или в том, что на другие трапезы папа просто не успевал, но мама всегда доставала красивую посуду вместо обычных бумажных тарелок и накрывала стол на целую армию.