Плотно сомкнув челюсти, Кэл встречается со мной взглядом, настороженным, но открытым. Он совсем слегка сутулится и сглатывает; я быстро опускаю взгляд на стол, слезы обжигают веки изнутри от его молчания.

Это знак. Подтверждение.

Но не того, на что я надеялась.

– Manache^[28], – ворчит отец, рисуя воображаемый крест на груди. – Мое решение никак не было связано с тем, что ты трахалась с Кэлом много лет назад, Кармен. Cristo^[29].

Мама фыркает и делает щедрый глоток вина. Ее рука дрожит, опускаясь, и я невольно думаю, что она смешивает напитки, как это, похоже, делают другие жены гангстеров, полагаясь на алкоголь, чтобы было легче переносить свою жалкую жизнь.

– О, дорогуша, я что, вытащила наружу грязное белье Кэллума? Вы двое казались так… близки, что я подумать не могла, будто он до сих пор не рассказал тебе о нашем романе.

Нашем романе.

Эта фраза отдает горечью на языке, словно откусываешь фрукт, который еще не созрел, потому что у тебя не хватило терпения. Еще один день, немного самоконтроля, и ты насладилась бы чем-то сочным и ладким.

Вместо этого тебе достается кислый вкус собственных ошибок. Ты сидишь и думаешь, почему парень, в которого ты влюбилась, делит хоть что-то с другой.

Тем более с твоей матерью.

Руки так и чешутся схватить ее за горло и задушить за то, что она использовала его полное имя так небрежно. Хотя она вообще не заслуживает его произносить.

– Вот только я сказал тебе в прошлый раз, что она ничего не знает. – Голос Кэла как раскаленный ржавый нож, разрезающий мою кожу.

– Правда? – Мама пожимает одним плечом, хмыкает. – Должно быть, я забыла. Мы о многом говорили.

Глядя на горло Кэла, впадинку, по которой я проводила языком столько раз, что уже и не сосчитать, я облизываю губы, боясь поднять взгляд выше.

– Когда ты успел поговорить с моей матерью?

Он кладет обе ладони на стол, его кольцо поблескивает на свету.

– Прошлой ночью, когда ты ушла из гостиной.

– Ах да, когда ты так любезно толкнула его в мои трепетные объятия.

– Кармен, – резко бросает папа, сжимая руки в кулаки. – Какого хрена ты делаешь?

– Я позволил бы тебе обнять себя, только если бы твои руки были отделены от тела и подожжены, – говорит Кэл, так же сжимая пальцы в кулаки. – И даже тогда я сделал бы это только для того, чтобы вместе с тобой отправиться в загробный мир и лично бросить тебя под ноги сатаны.

Его голос сквозит ненавистью, с языка летит яд, но я выросла на идее, что любовь и ненависть – лишь две стороны одной медали. Разница только в обстоятельствах, и пока мой взгляд перебегает с Кэла на мать и обратно – один – яростный зверь, готовый разорвать свою жертву, другая – голодная хищница, ищущая, чем бы поживиться, – я понимаю, что не могу понять, на какой стороне медали находятся они.

– Ты спал с моей матерью? – спрашиваю я, мой мозг все еще не может переварить эту новость.

– Ну, спать нам особо было некогда, если ты понимаешь, о чем я, – бормочет мама, смеясь над собственной шуткой, несмотря на то что все остальные сидят пугающе неподвижно, в одном шаге от полного оцепенения. – Надеюсь, вы двое предохраняетесь лучше, чем это делали мы, потому что, уж поверь мне, этот парень очень силен, если ты понимаешь, о чем я. – Мама икает, подтверждая, что она как минимум немного пьяна, хотя от этого определенно не легче. – Упс, я сказала это дважды?

Ее слова тяжким грузом висят в воздухе над нами четырьмя, обжигая мой желудок, который грозит показать всем свое содержимое. Мое горло сжимается, груз этого откровения обхватывает меня когтистой лапой, пока я не начинаю задыхаться.

– Господи боже, ты действительно та еще сука. – Кэл срывает салфетку с ворота, бросает ее на стол, встает на ноги и поворачивается ко мне. – Елена. Мы можем поговорить с тобой, пожалуйста, наедине?

– Не думаю, что она куда-либо с тобой пойдет, Кэллум. – Мама указывает на Кэла бокалом, расплескивая вино, и сердито смотрит на него. – Держись подальше от моей девочки.

Я тупо смотрю на вазу в центре стола, позволяя глазам потерять фокус в мареве далий и лилий. Цветы, которые украшали бы мою свадьбу или похороны, их присутствие здесь столь иронично, потому что я никогда не была больше уверена в том, что умираю.

И все же именно так ощущается разбитое сердце; кто-то сует руку тебе в грудь и вырывает орган из тела, только они не пользуются инструментами и не стараются сделать процесс безболезненным. Они тянут и выкручивают его, пока не вырывают с корнем, оставляя после себя разорванные мышцы и ткани, кровь вытекает из вен, потому что больше нечему ее качать.

Это беспощадная, ослепляющая боль, которая зарождается в ране и крадется от нее в разные стороны, словно прощупывая почву, пытаясь убедиться, сколько ты сможешь выдержать.