— Правда? — вежливо спросил он и ослабил хватку, но не отпустил меня. Его пальцы, вместо того чтобы сжать мои, просто держали их. Скользнули между моими, так что мы сидели, сцепив руки, как любовники. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, — сказал он.

Я не пыталась высвободить руку, потому что он был сильнее меня, и я не знала, что ему нужно. Поэтому я оставила свою руку безвольно лежать в его. Я ничего не дам Гуннару. Даже борьбы он от меня не получит.

— Ты в это веришь? — спросил он.

— Нет.

— Ты думаешь, я поцеловал тебя в тот день на яхте?…

— Это не важно. Все это не имеет значения.

— Для меня это важно, — сказал он.

— Чушь собачья. — Я покачал головой. — Ты ушел. Теперь ты не можешь утверждать, что тебе не все равно.

— У меня не было выбора, — сказал он. — Знаешь что?

Я приказала себе не произносить этого вслух, сжать губы, чтобы мое сердце оставалось равнодушным к вопросам, которые я хотела задать. Но я не могла. В конце концов я потратила три года, задавая один и тот же вопрос, и единственным ответом было молчание, от которого я разваливалась на части.

Я осушила свою чашку. Потому что если я собиралась что-то сломать, я действительно собиралась разбить именно ее.

— Ты знал, что у твоего отца был инсульт, — констатировала я.

— На следующий день после моего отъезда.

— И тебе было плевать?

— На него? Нет. Я сожалел о нас! О том, что от нас осталось. Обо мне!

— То, что осталось от нас, ты с легкостью оставил позади.

Брови Гуннара нахмурились, и он наклонился еще ближе ко мне.

— Это то, что ты сама себе твердила? Что мне все равно?

— Нет. Козел. Ты красноречиво это сказал. Твоим отсутствием. Твоей гребаной… водкой.

— Водка тебя очень беспокоит.

— Мне плевать на твою водку.

— Ну, детка, тебя хоть что-то волнует. — Насмехался надо мной Гуннар, его серые глаза скользили по мне, впитывая мой румянец, мою грудь и дыхание, которое я не могла контролировать.

— Ты, — сказала я так четко как только могла. — Оттолкнул меня.

Он откинул голову назад и рассмеялся. Он так хохотал, что взвыл, а я отстегнула ремень безопасности и встала. Я возвышалась над ним, вот так. И мне это нравилось.

Я потянула руку, но он не отпустил. Гуннар перестал смеяться, и его молчание было мощным магнитом, и как я ни старалась, я не могла удержаться, чтобы не посмотреть на Гуннара, только чтобы обнаружить, что он смотрит на меня. Его глаза горели манящим огнем. Прожигали одежду насквозь. Сжигали все эти года.

И вдруг мы словно снова стали собой. Мы вдвоем на той кровати. В библиотеке. Все и сразу. Строя будущее, в которое я верила всем сердцем.

Я не могла сказать, держала ли я его сейчас за руку. Или это он держал за руку меня.

— Меня изгнали, Бренна.

— Ты мог бы найти способ, если бы захотел.

— О, Бренна. Если бы только это было правдой.

— Знаешь, отвали. Ты не можешь переписать то, что произошло.

— Какую историю ты рассказывала себе все эти годы, принцесса? — спросил он голосом, от которого мое сердце стало безвольным.

— Никакой истории, — сказала я. — Вообще никакой истории. Только правду.

— Рассказать тебе историю, которую я сам себе рассказал?

— Мне все равно.

— Я уверял себя, что ты привиделась мне во сне. Мне снилась каждая минута, проведенная в твоей постели.

Я выдернула руку и отступила от него. От силы этих слов, в которые мне не хотелось верить.

— Я никогда больше не поверю ни единому твоему слову, — сказала я ему и направилась в хвост самолета. И у него хватило здравого смысла держаться от меня подальше.

Наши Дни

Гуннар

Честно говоря, я ничего от нее не ожидал. На самом деле я ожидал, что Бренна уйдет после моего ухода. Я все ждал, когда зазвонит мой телефон и Алекс скажет, что она ушла. Бросила Васгар и отцовские козни и отправилась искать ту жизнь, которую заслуживала.

Как это было глупо. Я это понимал. Как недальновидно. Как самонадеянно с моей стороны было думать, что я знаю, что для нее лучше. Она никогда не выбирала легких путей. Если будет драка, она будет в ней участвовать.

Что заставило ее отойти от меня и сесть на заднее сиденье самолета, еще больше встревожиться. Она даже не собиралась драться со мной. Я никогда не ожидал, что она улыбнется и простит меня.

Но я ожидал, что она будет драться.

Три года — долгий срок, чтобы ожесточить сердце. А ее рука была тверда, как камень.

После самого долгого полета в истории моей жизни, самолет приземлился в аэропорту Васгара, и я почувствовал, как узел в груди ослабел, мышцы, которые были сжаты в челюсти, расслабились.