— Мы позвоним твоей семье и сообщим, что ты найден. Мы выведем тебя отсюда и сразу отправим в больницу, — сказал я ему.

Дэвид отпустил куклу и положил обе руки на грудь.

Казалось, будто мы отключили провода и сняли кислород с его носа, и впервые за долгое время он наконец-то задышал самостоятельно.

До...

Эш

Я бродил по Бостонской больнице, не готовый уйти, но не понимая, зачем остаюсь. Рука не покидала кармана — я жаждал ощутить близость бабушкиных слов, хотя ещё не прочёл их. Помимо нескольких фотографий, которые она подарила мне из своей старой квартиры, это письмо было единственным, что у меня от неё осталось.

Это казалось недостаточным.

Её не стало.

Как и Перл.

И у меня не осталось ничего, за что можно было бы ухватиться.

Каждый коридор, по которому я шёл, казался бесконечным: скрипучие белые полы, шуршание лабораторных халатов и медицинских костюмов, именные бейджи с буквами впереди.

Одежда, которую я мечтал носить всего несколько месяцев назад, инициалы, которым я завидовал.

Теперь это были просто мужчины и женщины, которые не смогли спасти бабушку.

С каждым шагом во мне разрасталась пустота.

Боль.

Жжение, зарождавшееся в центре груди и поднимавшееся к горлу.

Другой рукой я сжимал и разжимал воздух — это удерживало меня в реальности, но уносило мысли далеко. В один из таких моментов, когда пальцы сжались в кулак, я толкнул закрытую дверь. Мне нужно было уединение, место, где не слышно больничных звуков и никто не смотрит на меня.

Я оказался в комнате с несколькими скамейками, протянувшимися вдоль стен.

Один.

Я рухнул на одну из скамеек. Всё внутри меня было натянуто до предела: воздух в лёгких, напряжение в мышцах, сердце, едва бившееся, словно его сжимали чьи-то руки. Я думал, что сидя мне станет легче. Думал, что, сняв нагрузку с ног, смогу облегчить это чувство.

Но стало только хуже.

Медленно я потянулся в карман и положил конверт на ладонь. Провёл пальцем по своему имени на лицевой стороне, разглядывая завитки в каждой букве, замечая, как дрожала её рука, когда бабушка писала.

До самого конца она так старалась.

«Чёрт, бабуль.

Как ты могла уйти?

Мы были вместе, а теперь...

Остался только я».

Я опустил голову, вскрыл конверт и достал лист бумаги с больничным гербом в верхней части. Набрал в грудь столько воздуха, сколько позволили лёгкие, и начал читать.

Мой милый мальчик,

если ты читаешь это, значит, я не смогла продержаться до пятницы — а я так этого хотела, ведь не желала, чтобы у нас отняли ещё одно прощание. И хотела лично поблагодарить тебя за то, что ты дарил мне столько покоя и утешения в эти последние месяцы, за то, что помогал мне, хотя это не было твоей обязанностью.

Нечасто в этом мире встретишь человека — особенно в твоём возрасте — готового так жертвовать собой. Человека, который берёт на себя роли, на которые не подписывался, в чьём сердце столько доброты.

Я поняла это в ту самую минуту, как увидела тебя.

Ты был не просто идеален для моей куколки. Ты добрый, отзывчивый, сердечный юноша, чьё присутствие заставляет всех улыбаться, едва ты входишь в комнату.

Это и пугало Перл больше всего, знаешь ли. То, что она нашла такого замечательного человека, а сама не была готова принять всё, что ты готов был ей дать. Её сердце было слишком изранено, чтобы ответить на твою любовь. Моя девочка была уверена в себе, когда играла роль, но на этом всё и заканчивалось — и это не её вина. Её воспитание научило её убегать — это всё, что она умела. Перл и представить не могла, что в её жизни появится кто-то столь невероятный, как ты, кто будет стоять у подножия сцены, готовый подхватить её, если она упадёт.

Я знала, что это случится, но даже в самых смелых мечтах не могла представить кого-то более идеального, чем ты.

Я ухожу, зная одно: ты не остановишься, пока не найдёшь её.

Я знаю, что она жива.

Я чувствую связь с Перл с момента её рождения. Когда ей больно, мне больно. Когда она плачет, мои глаза проливают те же слёзы. Вот почему я знаю, что если бы её больше не было, я ощутила бы это всем телом. Моё сердце разбилось бы и остановилось задолго до того, как меня одолел рак.