— Ты видел свою рану?

Я покачал головой.

— И не собираюсь.

— Почему нет? В этом нет ничего страшного.

Я не смог сдержать досаду.

— Потому что мне и так постоянно напоминают о себе это гребаное инвалидное кресло, ходунки, которыми я вынужден пользоваться, и эта непрекращающаяся боль. Мне не нужно видеть еще и шрам.

Уитни обошла и наклонилась так, чтобы наши лица были на одном уровне.

— Теперь это часть тебя. Это знак того, что ты выдержал бомбежку и десятичасовую операцию и вышел целым, как герой, пережившим нечто невероятно трагическое.

— И с чем я остался? С половиной того, кем я был, и жизнью в мучениях до самой смерти. Это не герой, Уитни; это инвалид.

Меня переполняли эмоции.

— Может быть, когда-нибудь я с этим смирюсь. Но сейчас я даже не могу это переварить.

Она протерла мне ноги, прижав мочалку к ступням.

— Мне бы хотелось, чтобы ты видел себя таким, каким вижу я, — Уитни потерла мне руки и протянула мочалку. — Хотела бы, чтобы ты увидел, как много уже сделал.

В глазах этой прекрасной женщины светились надежда и мужество.

Но до меня они не доходили. Внутри я ничего не чувствовал. Даже удовольствия, когда она меня мыла, не было.

— Я сейчас уйду. Вернусь через минуту, чтобы вымыть тебя.

Я уставился на зажатую в руке мокрую мочалку, и мне захотелось швырнуть ее в чертово стекло, крикнуть, что мне нужно выбраться из этого тела, в котором я теперь заперт. Но это лишь заставило бы Уитни прибежать обратно в ванную, и я бы позавидовал тому, что она может так быстро и свободно двигаться, а потом ей пришлось бы взять мочалку, поскольку я не в состоянии сделать это сам.

Вместо этого я вымыл свои яйца и ждал ее возвращения, чтобы меня окатили из шланга и посадили обратно в мою клетку, как гребаного узника, которым я собственно и стал.

Мы с Уитни только что поужинали, и пока она убирала со стола, я читал на своем планшете «Бостон Глоб», статьи о взрыве по-прежнему занимали первые несколько страниц. Как бы я ни старался отвлечься от этого инцидента и от того, с чем он меня оставил, у меня не получалось. Взрывы были повсюду, куда бы я ни посмотрел.

Но на лице Уитни ничего не отразилось, когда я оторвал взгляд от экрана и увидел, как она входит и садится на стул рядом со мной.

— Как сегодня боль?

— Не прекращается.

После душа Уитни заплела волосы в косу, перекинув ее через плечо. Поигрывая кончиками волос, она спросила:

— Хочешь сделать несколько упражнений, прежде чем я уйду на ночь?

Что-то тяготило меня с тех пор, как Уитни согласилась на эту работу. Теперь, когда она увидела один из моих самых уязвимых моментов, настал подходящий момент, чтобы затронуть эту тему.

— Сначала я хочу спросить тебя кое о чем, — говоря это, я внимательно смотрел ей в лицо, впитывая каждую реакцию. — В записке, которую ты оставила мне в больнице, ты упомянула, что я спас тебя. Что ты имела в виду?

Уитни вздохнула.

— О боже, мы копнули слишком глубоко.

— Если это слишком, то не надо.

Она сорвала со стоящего в вазе букета один маленький цветочек и поднесла его к носу.

— Наверное, я бы не написала эти слова, если бы не была готова к разговору о них, — Уитни покрутила в пальцах короткий стебель, разглядывая белые лепестки. — У меня был брат Дэвид, он на восемнадцать месяцев младше меня. Нас называли ирландскими близнецами, поскольку мы родились почти друг за другом. Какое-то время у нас даже была одинаковая стрижка из-за того, что у меня в волосах застряла жвачка, и маме пришлось отрезать мои длинные локоны.

Когда наши взгляды наконец встретились, ее глаза были полны эмоций, которых в больнице я не понимал, но теперь это стало очевидно.

— Мне тогда было двенадцать, и мы играли на детской площадке недалеко от нашего дома. Я выросла в Вермонте, была середина зимы, а мы все равно ходили в этот парк каждый день.

Уитни засунула цветок в волосы, между прядями, ее руки теперь были свободны.

— Мы должны были встретиться с двумя другими нашими братьями и вместе с соседскими детьми поиграть в прятки. Дэвид стоял на вершине игрового комплекса, а я висела на одной из перекладин. Я раскачалась и с размаху спрыгнула в кучу снега.

Уитни перевела взгляд на открытые жалюзи, как будто ей хотелось убежать. Я слишком хорошо знал это чувство.