Уитни рассмеялась, подойдя ко мне и усевшись в кожаное кресло с высокой спинкой, которое здесь для нее поставила моя домработница.

— В больнице нам не разрешали пользоваться ничем ароматизированным, поэтому Эмили — моя подруга-соседка по комнате — всегда шутила, что неароматизированное — для будней, а ароматизированное — для выходных. Хотя в этом не было особого смысла, поскольку я часто работала по выходным.

— Очень жаль. Я бы предпочел твой кокосовый лосьон антибактериальному гелю, который я только там и нюхал.

Ее щеки слегка покраснели, и я продолжил:

— Ты можешь использовать здесь свой аромат для выходных, — я бросил быстрый взгляд на ее тело, зная, что она наблюдает за мной, поэтому не стал торопиться. — Тебе также не обязательно надевать форму.

— О, но я хочу, — Уитни потянула за пояс своих брюк. — Однажды переодевшись, ты уже никогда не захочешь их снимать. Они как штаны для йоги — самое удобное, что только можно придумать.

По крайней мере, штаны для йоги были обтягивающими, демонстрирующими самые сексуальные изгибы и красивую ложбинку между ног. Форма же оставляла желать лучшего.

Уитни опустилась на край своего кресла.

— Твой холодильник забит до отказа, и большая его часть заполнена уже готовыми блюдами, которые нужно только разогреть. Твоя экономка сказала мне, что все это прислали сегодня утром.

Уитни прикусила уголок губы и добавила:

— А что будет, когда поставки прекратятся?

— Я не совсем понимаю, о чем ты спрашиваешь.

— Капельницы, лекарства, уход за ранами — я могу делать это с закрытыми глазами. Но готовка меня пугает.

Я усмехнулся, увидев, как по ее лицу расползается смущение, которого я раньше за ней не замечал.

— Уитни, ты не знаешь, как вести себя на кухне?

Она покачала головой.

— Овсянка и макароны с сыром — вот и все мои знания.

Я вздохнул, глубже погрузился в подушку и закрыл глаза, вспоминая блюдо, которое приготовил за несколько ночей до взрыва — баранью голень с ризотто с пармезаном и запеченными овощами.

— Это одно из моих увлечений.

— Да? Тогда это станет целью.

Я открыл глаза, когда Уитни взяла маленький блокнот и ручку с того же места, где лежали карточки. Закончив писать, она повернула блокнот ко мне.

— «Приготовить еду для моей семьи», — прочитал я вслух.

Я вспомнил разговор, который мы вели в больнице, о том, что каждый вечер перед сном нужно достигать определенного рубежа.

— У нас действительно будут ежедневные цели?

— Вот как мы пройдем через это, Калеб, и мы сделаем это вместе.

Я посмотрел вниз на свои ноги, непрерывно ощущая сильную боль; даже малейшее подергивание пронзало меня невыносимой болью.

— Это несколько часов на ногах, а я даже до туалета едва дошел. И это при помощи ходунков, которые я сжимал руками так, словно мне было девяносто долбанных лет. Это чертовски агрессивная цель.

— Ты добьешься этого, обещаю.

Уитни подошла к жалюзи, открыла их до упора, и комната мгновенно осветилась, а солнце засияло над моей грудью. Когда она вернулась, то осталась стоять у изножья кровати.

— Сегодня у тебя более плотное расписание, чем мне хотелось бы. Ты знаешь, что придет твоя ассистентка, а потом твоя мама написала сообщение и сказала, что принесет обед. Днем придет твой физиотерапевт. Вечером заглянут два твоих сотрудника, а затем Смит принесет ужин.

Я был нужен своим клиентам. Коллеги подстраховывали, как могли, в мое отсутствие, но в конечном итоге именно я должен был принимать решения, а мои сотрудники — выполнять мои распоряжения. Моя голова была просто не на месте, чтобы справиться с таким грузом ответственности.

— Что еще у тебя там? — спросил я, указывая на карман ее халата. — Может быть, грязный мартини со льдом? Я бы сейчас от него не отказался.

В ответ на меня смотрела не жалость, а понимание. Темно-коричневое одеяло легло на кровать, натянувшись до самой шеи.

— Можно я отменю всех, кроме мамы и физиотерапевта? — Уитни уперлась коленом в матрас, обхватив руками свою тонкую талию. — Позволь мне решить, как будет лучше для тебя. Пожалуйста, Калеб.

— Уитни, именно поэтому ты здесь.

Она достала телефон и начала печатать.

— Готово.

Ее улыбка была чуть более дьявольской, чем я ожидал.

— Не хочу показаться злюкой, но это твой первый день дома, и истощение всей твоей энергии не поможет тебе выздороветь.

— Если хочешь, можешь отменить визит моей матери.

Ее глаза расширились.

— Вот тут-то я и провожу черту. В моей работе мамы могут быть страшными.

— И ты говоришь, что моя такая?

Она подняла руки вверх, как будто я наставил на нее пистолет.

— Я хочу воспользоваться Пятой поправкой2.

Я рассмеялся, ощущение было почти чужим, ведь прошло столько времени.

Моя мать была тем связующим звеном, которое скрепляло нашу компанию — умнее всех, кого я знал, и безжалостнее, когда это было необходимо.

— Думаешь, в кого я такой?

— Я бы тебя так не описала.