Жнец направляется ко мне. Вдалеке слышны голоса хозяев дома, громче и громче. От этих звуков у меня все сжимается внутри. Никто не думает, что жизнь может так быстро измениться к худшему… пока это не случается.

Даже я не ожидала такого, а уж мне ли не знать, как это бывает.

Подойдя ко мне, Голод грубо поднимает меня на ноги.

– Попробуй еще раз помешать мне, и я сделаю так, что будет намного хуже, – обещает он.

Я вздергиваю подбородок.

– Пошел ты.

В ответ он хватает меня за запястье здоровой руки и тянет к двери ранчо. Крики вдалеке уже достигают крещендо. Я вся дрожу, меня переполняет страх и безнадежность. И еще гнев. Тлеющий праведный гнев.

Голод пинком распахивает входную дверь. За ней стоят его люди.

– Соберите жителей этого города и найдите такое здание, чтобы они все там поместились, – объявляет Голод. – Сегодня вечером я хочу, чтобы в мою честь был устроен праздник.

Меня бесцеремонно затаскивают в комнату.

– Будешь сидеть здесь, – говорит Голод.

– А то что? – с вызовом спрашиваю я.

Всадник подходит ближе.

– Сиди здесь.

– Заставь меня.

Он кривит рот в зловещей улыбке.

– Отлично. Только помни: ты сама напросилась.

Прежде чем я успеваю вникнуть в смысл его слов, Голод снова хватает меня и тащит к кровати.

– Что ты де…

Жнец швыряет меня на матрас. Когда я пытаюсь сесть, он упирается коленом мне в грудь.

Я отбиваюсь изо всех сил, но толку мало: плечо все еще болит, к тому же я устала после целого дня в седле.

– Отвали! – рычу я.

Но Голод не отваливает, а хватает меня за подол грязной после долгого пути ночной рубашки. Наступает секундная пауза: я понимаю, что именно он собирается сделать.

– Не надо, – говорю я.

Он не слушает.

Отрывает от моего так называемого платья полоску ткани и этой полоской приматывает мое запястье к столбику кровати. Я пытаюсь вырваться, но ткань держит пугающе крепко.

– Так вот какой у тебя фетиш? – спрашиваю я, кипя от ярости. – Я бы не заподозрила в тебе человека, которого возбуждает связывание, но, в конце концов, я и злодея в тебе не заподозрила.

Голод отрывает от платья еще одну полоску, и оно сразу же превращается из старушечьей рубашки в нечто слегка непристойное.

Я отбиваюсь второй рукой, пытаясь не дать Голоду схватить ее. Но это раненая рука, так что мои усилия заведомо тщетны. Голод перехватывает ее в считаные секунды. Правда, обращается он с ней бережнее, чем я ожидала. Но та все равно болит как сволочь.

Голод привязывает мое запястье к другому столбику кровати, а затем откидывается на спинку.

– Ну вот, – говорит он, оценивая свою работу, – теперь ты не будешь искать лишних проблем на свою голову.

– Ты, должно быть, шутишь.

– Я приду за тобой позже, – говорит он, отходя от кровати. – А до тех пор веди себя прилично.

Да уж, много проблем тут можно найти.

…сказала секс-работница, привязанная к кровати.

Ладно, скажем точнее: не очень-то мне хочется искать проблем, учитывая обстоятельства.

Жнец выходит из комнаты, и его шаги постепенно затихают.

– Если кто-нибудь хоть на секунду заглянет в эту дверь, – слышу я его голос вдалеке, – я вас выпотрошу и скормлю вам ваши же внутренности, пока вы будете умирать.

Господи боже мой.

Похоже, придется вести себя прилично, хочешь не хочешь. Черт побери.

______

Так я лежу несколько часов: мне некуда деться с этой чертовой кровати.

Слышно, как за дверью моей комнаты суетятся люди, как кричат, отдавая друг другу приказы. Увы, к дому Голода тянется такая же жуткая процессия, как и в предыдущих городах. И как все неуместные встречи, эти тоже ничем хорошим не заканчиваются.

Я слышу крики и, что еще хуже, треск костра где-то неподалеку, чувствую, как пахнет дымом. Сначала запах обыкновенный – дым как дым, но чем дольше костер горит, тем сильнее в нем ощущается что-то… что-то приторное, мясное.

Когда до меня доходит, в чем дело, к горлу подкатывает тошнота. Я утыкаюсь лицом в плечо и кашляю, пытаясь хоть как-то очистить нос и глотку от этого запаха. И тут понимаю, что опираюсь на больную руку и что повязка, покрывавшая ее несколько часов подряд, просто… исчезла.

Всадник владеет какой-то странной, пугающей магией.

Когда тени становятся глубже и день сменяется ночью, поток людей иссякает.

Какое-то время я слышу лишь треск и шипение костра. Но потом эти звуки прерываются зловещими шагами, которые могут принадлежать только Жнецу. Шаги становятся громче и громче, пока не замирают на пороге комнаты.

В угасающем свете в дверном проеме вырисовывается силуэт Голода.

– Смотрите-ка, кто пожаловал, – говорю я. – Мудак дня.

Он молча шагает в комнату. От этого бесшумного шага у меня волоски на руке встают дыбом. Чем ближе подходит Жнец, тем сильнее учащается мое дыхание. Я уже различаю его косу. Она пристегнута к его спине, а лезвие зловеще торчит над плечом.