Всадник направляется к кровати, роняет что-то на матрас, а затем берется за одно из моих связанных запястий и без труда разрывает ткань, державшую меня в плену несколько часов.

Он склоняется над моим телом, чтобы дотянуться до раненой руки, но замирает, слыша мое сбившееся дыхание.

– Тебе… страшно?

Голос у него такой низкий, что меня пробирает дрожь.

– А ты, похоже, в восторге, – говорю я.

Ладно, может, и не в восторге, но любопытство на его лице проглядывает ясно.

– Я буду в восторге, когда ты перестанешь бунтовать против каждого моего решения, – отвечает он, разрывая второе кольцо моих импровизированных кандалов.

Я встряхиваю запястьями, чтобы к ним снова прилила кровь.

– Значит, после моей смерти.

– После твоей смерти я испытаю облегчение, – говорит он, осторожно укладывая мою раненую руку на постель. От этого движения рана начинает бешено пульсировать. – Ты и бессмертного до припадков доведешь.

Я фыркаю и сажусь, а Голод берет что-то с кровати. Мгновение спустя в меня летит что-то похожее на одежду.

– Что за?.. Это ты в меня бросил?..

– Надевай платье.

– Платье? – Я подбираю скомканное одеяние и встряхиваю. – Погоди, что это такое? Зачем?

Жнец картинно вздыхает. Для такого злобного мудака он здорово перебарщивает с театральщиной.

– Обязательно нужно каждый раз допытываться? – говорит он. – Потому что я так сказал.

Я откладываю одежду в сторону.

– Не надену я это чертово платье, разве что силой на меня натянешь.

По правде говоря, платье можно бы и надеть – оно, вероятно, выглядело бы не так нелепо, как широченная ночная рубашка, да еще замызганная после долгого путешествия, – но шел бы он к черту, этот всадник, со своими указаниями.

Голод испускает еще один страдальческий вздох.

– В последний раз прошу по-хорошему. Надень.

– Нет.

Клянусь, я вижу в темноте его злобную ухмылку.

– Ну ладно.

Ладно?

Я продолжаю недоумевать, даже когда он уже приближается ко мне. Но тут он снимает с пояса кинжал.

– Что ты?..

Он хватает мое платье за ворот и… кр-рак! Голод проводит лезвием по ткани, рубашка разлетается на две половинки, и мое тело остается обнаженным.

Я почти шокирована.

– Это была твоя единственная одежда на смену, так ведь? – говорит этот мерзавец. – Жаль, что она испорчена. А теперь надевай это долбаное платье.

– Думаешь, меня волнует, что я голая? – спрашиваю я. – Да я лучше с грудью наперевес буду ходить, чем…

– Следующими будут твои сапоги.

Он тянется к ним с лезвием наготове.

– Ладно-ладно! – говорю я. В конце концов, в наше время еще поди найди приличную обувь. – Ненавижу тебя, но ладно, – бормочу я себе под нос.

Я хватаю платье, а Голод смотрит на меня стальным взглядом. Я знаю, что из комнаты он не выйдет, и не собираюсь просить его об этом. Я сегодня уже достаточно проигрывала в этом состязании.

Соскользнув с кровати, я скидываю обрывки ночной рубашки, а затем вытряхиваю платье и пытаюсь сообразить, на что оно похоже. Кажется, оно винного цвета, но в сгущающихся сумерках точно определить трудно. На нем столько блестящих украшений, что я понимаю: это что-то парадное.

По спине тянется ряд пуговиц, и мне приходится довольно долго их расстегивать. Как только отверстие становится достаточно широким, я ступаю в него ногами. Натягиваю, ощупываю расшитый бисером лиф и юбку с оборками, короткую спереди и длинную сзади. Платье мне немного свободно, но в целом сидит неплохо.

Сразу вспоминаются ночи в борделе, когда я надевала платья с застежкой сзади и корчила рожицы перед зеркалом на туалетном столике.

Я снова обретаю привлекательный вид, и меня это не слишком радует.

– Доволен? – угрюмо спрашиваю я, поворачиваясь к всаднику.

– М-м-м… – неопределенно мычит он.

– Тебе придется застегнуть его на мне.

– Сама застегивай, – бросает он в ответ.

– Я не могу дотянуться до пуговиц, мистер Я-Никогда-Раньше-Не-Носил-Чертовых-Платьев-И-Понятия-Не-Имею-Как-Они-Работают.

Он смотрит на меня со злостью.

– Иначе, – добавляю я, – я не смогу в нем ходить.

Еще мгновение, и он подходит ко мне.

– Где они там?

– Пуговицы? На спине, вдоль позвоночника.

Голод бросает кинжал на кровать, чтобы освободить руки. Грубо хватает меня за плечо и разворачивает спиной к себе. Я чувствую касание его пальцев, когда он стягивает края лифа. Неуклюже пытается просунуть маленькие пуговички, обтянутые тканью, в узкие петли по краю разреза.

От его прикосновений у меня скручивает живот, и я не могу не замечать, как шевелятся от его дыхания волосы на шее.

Я не должна так реагировать на него, учитывая, что он буквально только что отвязал меня от кровати.

Наконец, через сто лет, Жнец заканчивает застегивать на мне пуговицы. Я высвобождаю волосы, попавшие за ворот платья, и оборачиваюсь.

Всадник уже направляется к двери.