– Большей части Европы и Азии, части Африки, Австралии и Америки тоже.

На какой-то миг я перестаю дышать. Пока я пыталась жить своей жизнью, людей истребляли целыми континентами. Не знаю даже, как выразить словами эту мысль – что такая огромная часть мира просто… перестала существовать. Поэтому я ничего не говорю.

Больше часа мы молчим, пока я пытаюсь примириться с этой пугающей реальностью. Это правда: нас всех ждет могила. Моя недавняя попытка убежать от Жнеца выглядит в этом свете еще нелепее. Он был прав: куда мне бежать? Рано или поздно он убьет нас всех.

Но если так, то что же случилось с его братьями? Я знаю, что по крайней мере один из них прошелся по земле до Голода – а может, и двое, хотя насчет второго сведения довольно туманные. Если им удалось сделать то, чего они хотели, то почему же они исчезли… или не исчезли? И почему так много людей оставили в живых?

– Ну как? – спрашивает Голод, прерывая мои мысли.

– Что? – Я понятия не имею, о чем он.

Всадник касается моей руки рядом с раной. Я смотрю туда и только сейчас понимаю, что придерживаю эту руку. В какой-то момент от постоянной тряски в седле пульсирующая боль в ране сделалась какой-то дикой, жгучей.

И Голод это заметил.

Я хмурюсь.

– Болит, но ничего, пройдет.

Жнец ничего не говорит, и мы едем еще несколько минут. Но потом я слышу, как Голод что-то бормочет себе под нос и вдруг резко останавливает коня.

– Неужели мой столь великодушный похититель решил устроить мне незапланированный перерыв и дать лишний раз пописать? – говорю я, когда он спрыгивает с коня.

Жнец отходит, не удостоив меня ответом. Я невольно любуюсь его широкими плечами и тонкой талией. Бронзовые доспехи сверкают на солнце.

Он оглядывается на меня через плечо, волосы цвета жженого сахара развеваются, и у меня перехватывает дыхание. Он похож на героя какой-то ушедшей эпохи – так мучительно безупречны его черты.

Пронзительные зеленые глаза сверкают, как драгоценные камни, когда он смотрит на меня.

– Ты идешь?

Я колеблюсь, и не только потому, что ошеломлена его красотой.

– Рука…

Правда в том, что она болит сильнее, чем я готова признать.

Выражение лица всадника неуловимо меняется.

Он возвращается к коню. Молча хватает меня и стаскивает с седла. Я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы: он задел рану.

При этом звуке губы Жнеца недовольно сжимаются, вытягиваясь в прямую линию. Он ставит меня на землю.

Я хочу отойти, чтобы сделать свои дела.

– Погоди, – говорит Голод.

Я оборачиваюсь.

– Только не говори, что хочешь посмотреть. Никогда бы не подумала, что у тебя такой фетиш.

Он бросает на меня тяжелый взгляд: похоже, я всерьез достала его своими выходками.

– Да шучу я. Просто тебя очень уж весело дразнить.

– Иди сюда, – говорит он.

Я возвращаюсь к нему, не понимая, зачем мы тогда вообще остановились.

Он подходит ко мне вплотную, берется за широкий ворот платья и осторожно стягивает его с моего плеча.

Я стою неподвижно, и сердце у меня колотится все чаще.

– Мне нужно, чтобы ты освободила эту руку.

– Придется снять платье, – говорю я.

Тогда он делает шаг назад – чтобы дать мне раздеться, думаю я. Однако, когда я никак не могу справиться с поясом, Голод снова шагает ко мне и помогает снять сначала его, а затем и ночную рубашку.

Я стою на обочине дороги – сиськи наружу, в одних старушечьих трусах, которые тоже прихватила в доме утром.

Голод при виде моей груди и бровью не ведет. Все его внимание сосредоточено на раненом плече. Он осторожно разматывает бинты и хмурится при виде того, что под ними.

Что касается меня самой, то я вообще не хочу смотреть туда. Одно дело – чувствовать боль, а другое – видеть во всем безобразии то, чем она вызвана.

Всадник протягивает руку к ране, но затем как будто колеблется.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Всадник опускает руку и устремляет на меня свой холодный взгляд.

– Возвращаю старый долг, – говорит он.

– Убить меня, что ли, пытаешься? – спрашиваю я полушутя.

В уголках его рта появляется едва заметный намек на улыбку.

– Кажется, я уже пытался.

Его взгляд многозначительно скользит к моему животу, а потом снова к плечу.

Тут же он отходит от меня и направляется к своему коню. Роется в одной из седельных сумок и наконец достает стеклянную бутылку с каким-то прозрачным алкогольным напитком.

– А от меня зажилил, значит, – говорю я. Я всегда за то, чтобы выпить днем. Особенно когда ранена… да еще в компании всадника.

Голод снова подходит ко мне, откупоривает бутылку и льет ее содержимое на рану.

Я шиплю сквозь зубы. Черт, больно как!

– Ты не должен этого делать, – хриплю я.

Жнец застывает в напряженной позе. Кажется, его совсем не радует то, что я корчусь от боли.

– Я возвращаю долг, – повторяет он.