Не знаю, у многих ли горожан хватило глупости сюда прийти. Народу много, но Регистро – город большой, так что, вероятно, это лишь малая часть его жителей. Надеюсь, большинство догадалось, что на уловки всадника поддаваться не стоит. Надеюсь, они уже разбегаются из города, пользуясь передышкой, чтобы успеть собрать вещи и скрыться.

Однако при виде всех этих людей, решивших прийти сюда сегодня ночью – кто из любопытства, кто из неуместной доверчивости, – я чувствую приступ тошноты.

Неужели никто из них не заметил ни костра в новом поместье Голода, ни того, что о людях, отправившихся посмотреть на всадника, с тех пор никто ничего не слышал?

– Что ты задумал? – спрашиваю я Жнеца, когда он подъезжает к зданию.

– Вечно ты меня так боишься, – замечает он, останавливая коня. – Может, я просто хочу повеселиться, как люди веселятся.

Он соскальзывает с коня вместе со своей косой. Я смотрю на изогнутое лезвие: здесь, среди этих людей, оно выглядит гораздо более угрожающе.

Голод поворачивается ко мне и протягивает руки.

– Что ты собираешься с ними сделать? – шепчу я.

– Не твоя забота.

– Голод! – восклицаю я, глядя на него умоляюще.

Лицо у него безжалостное.

– Слезай.

– Я не могу больше смотреть на кровопролитие, – говорю я. – И не буду.

Всадник грубо хватает меня и стаскивает с коня. Я слегка морщусь, когда он задевает больное плечо.

Голод ставит меня на землю, но не отпускает, а придвигается ко мне вплотную.

– Я буду делать что хочу, цветочек, – мягко говорит он.

И тут-то моя тревога перерастает в настоящий ужас.

Голод ведет меня к зданию. Его рука лежит на моем здоровом плече. Я иду как по доске, по которой прогоняли пленников на пиратских кораблях.

Мы входим, и люди вокруг расступаются перед нами.

Кто-то постарался, чтобы огромный склад выглядел не как старая груда проржавевшего металла, а скорее как бальный зал. Все стены в ярких драпировках, такие же яркие ткани развешаны на стропилах. На металлических балках висят деревянные и железные люстры, со свечей уже капает воск.

На столах тарелки с едой, рядом с пирамидой кубков – тазы с водой и огромные бочки с вином.

В другом конце комнаты стоит роскошное кресло – единственное во всем здании, то есть явно предназначенное для Голода.

Всадник ведет меня к нему. Рядом с креслом стоят несколько стражников. Всадник жестом подзывает их, и они спешат к нему.

– Принесите мне еще одно кресло, – требует Жнец.

Несколько мужчин смотрят на меня, и я вижу их замешательство. С чего это к ней особое отношение?

Извините, ребята, я сама хотела бы знать ответ.

Они спешат исполнить приказ Голода, и через несколько минут второе кресло затаскивают внутрь и ставят рядом.

– Садись, – говорит мне всадник, выпуская мое плечо.

Я смотрю на него хмуро, но сажусь.

Жнец переходит к своему креслу и, прежде чем сесть, снимает со спины косу. Кладет оружие на колени и откидывается на спинку.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, глядя, как море людей быстро заполняет комнату. Они держатся у стенок, нервно сбиваются в кучки. Несколько смельчаков отваживаются положить себе еды, но большинство, похоже, считает, что лучше к ней не прикасаться.

Болваны! – хочется мне заорать. – Зачем вы остались, если могли бежать? Всадник вас не пожалеет. Он не знает, что такое жалость.

Голод поднимает бровь.

– Я думал, ты хочешь, чтобы я занялся чем-то более человеческим. Разве вы, смертные, не любите вечеринки?

От такого ответа сердце у меня начинает колотиться еще сильнее.

– Смотри, – говорит он, указывая на столы, заставленные закусками и напитками. – Я даже еду не уничтожил.

Пока.

Мы оба знаем, что он это сделает. Как всегда.

Что бы он ни задумал, это будет его очередная жестокая выходка.

Оркестр начинает играть самбу, и это ужасное сочетание – веселая музыка и испуганные лица жителей Регистро.

Я сижу в кресле, и чем дольше ничего не происходит, тем сильнее я сжимаюсь от ужаса.

Люди – матери, отцы, друзья, соседи – начинают понемногу расслабляться. Шум в комнате нарастает: люди переговариваются.

Без всякого предупреждения Жнец хватает косу и поднимается со своего трона. Его бронзовые доспехи сверкают в свете свечей.

Раз – и тишина. Я никогда не видела, чтобы толпа затихала так быстро.

Жнец вскидывает руки.

– Ешьте, танцуйте, веселитесь, – говорит он, окидывая собравшихся взглядом.

Если Голод думал, что его слова как-то подстегнут веселье, то он ошибся.

Никто не двигается. Люди уже ели, некоторые даже веселились, но теперь никто не двигается с места ни на сантиметр. Даже музыка затихла. Похоже, всадник напомнил всем, что этот праздник слишком сюрреалистичен, чтобы в него можно было поверить.

Голод садится на место, сжимая оружие как скипетр, и хмурится. Чем дольше люди стоят не двигаясь, тем злее становится выражение его лица.