Отговорки. Он пытается мне помочь, и это с трудом умещается в голове, учитывая ту ненависть, которую он питает ко всему человеческому роду.

Голод ставит бутылку на землю и расстегивает нагрудник. Снимает его и кладет на землю. Его пальцы тянутся к подолу черной рубашки, и у меня есть лишь одно мгновение, чтобы понять, что он делает, прежде чем…

Кр-р-рак!

Голод отрывает от подола рубашки полоску ткани и начинает обматывать мое плечо.

Его глаза на мгновение задерживаются на мне.

– Не воображай себе лишнего.

О, я намерена дать полную волю своему воображению. Как же без него обдумать историю под названием «Голод проявляет неожиданную доброту и что это значит».

Пока он перевязывает мою рану, пальцы у него подрагивают, а выражение лица становится все более беспокойным. К тому времени как он затягивает концы «бинта», вид у него уже откровенно злой.

Он поднимает нагрудник с земли и надевает снова.

– Едем.

Жнец направляется к коню, не дожидаясь, пока я последую за ним.

Я на мгновение задерживаю на нем взгляд, а затем подбираю брошенное платье и неуклюже натягиваю его, стискивая зубы, когда приходится шевелить раненым плечом. Такого же труда мне стоит застегнуть пояс, но на этот раз всадник не пытается помочь.

– Ана! – снова окликает он, явно раздраженный тем, что раненая женщина так долго возится с одеждой.

Может, у Голода и случаются приступы доброты, но все-таки он конченая скотина.

Мой взгляд падает на бутылку, лежащую на земле. За последние пять лет я очень мало пила спиртного, а если изредка и пила, то старалась делать это как можно дальше от «Раскрашенного ангела». У Элоа были строгие правила в отношении наркотиков и алкоголя, и всех своих девушек она заставляла эти правила соблюдать.

Но Элоа больше нет.

Я поднимаю бутылку и опрокидываю в рот остатки ее содержимого, наслаждаясь резким жжением во рту.

Еще одно, что нужно обдумать: выходит, Голод все-таки сумел отыскать еще какое-то спиртное, получше, чтобы промывать мою рану, и захватил его с собой. Такая заботливость со стороны всадника просто невообразима.

– Ана!

Я бросаю пустую бутылку, иду к Голоду и позволяю ему помочь мне взобраться на коня. Когда мгновение спустя он сам садится в седло, я слегка вздрагиваю от близости его тела, прижимающегося к моему. А когда он перекидывает руку через мое бедро, меня это приводит в дикий восторг.

Господи боже, скажи, что это просто алкоголь.

Тишина длится одну долгую напряженную минуту.

– Так что, – наконец говорю я, – поговорим о том, что только что?..

– Нет.

– Даже не?..

– Нет.

– Но…

– Черт тебя побери, Ана! Нет!

Кое-кто стесняется того, что он обо мне позаботился.

Я слегка улыбаюсь.

– Ой, что-то мне кажется, ты вовсе даже не против моего общества.

– Ты вот-вот заставишь меня изменить свое мнение.

– Чепуха. – Я прислоняюсь к всаднику спиной и наслаждаюсь ощущением его близости. – И знаешь что? Я тоже вовсе не против твоего общества.

Да уж, хорошо бы это был просто алкоголь.

В Регистро, следующем большом городе, куда мы въезжаем, люди выстраиваются вдоль старого, покрытого трещинами шоссе в ожидании Голода. Завидев его, они разражаются приветственными криками, на лицах у них ликование.

У меня холодеет в животе от этого зрелища, и на миг охватывает такой ужас, что я начинаю задыхаться.

Чего им такого наговорили? Что всадник пощадит их? Или они просто сами так решили, как и жители нашего города? Решили, что если засыпать его ценными подарками, то, может быть, он забудет о своей цели и не тронет их.

Так или иначе, в Голоде слишком много ненависти – он способен только убивать, убивать, убивать.

Почти все глаза прикованы к Голоду, который на целую голову возвышается надо мной в седле. Впрочем, на меня тоже поглядывают. Видно, как они пытаются разобраться, что я такое. Пара человек встречают мой взгляд и неуверенно улыбаются мне.

Не обольщайтесь! – хочется мне крикнуть. – Я тоже не могу его остановить. Плечо начинает ныть, словно вторя моим мыслям.

– Люди в этих городах когда-нибудь восстают против тебя? – спрашиваю я, обводя взглядом толпу.

– Чаще, чем ты можешь себе представить, – бурчит Голод.

И теперь я отчетливо рисую в воображении стрелу, вонзающуюся прямо в сердце. Это очень легко может случиться. Но никогда не случается. Этот город так же, как и мой, верит, что сумеет расположить к себе этого монстра.

Мы едем по улицам, и везде, куда ни взгляни, я вижу здания, построенные еще до апокалипсиса и теперь сменившие назначение. Конюшни, таверны, продуктовые рынки, мясные лавки, магазины домотканой одежды, велосипедные мастерские, кожевенные заводы, кузницы – и так далее и тому подобное.

Судя по всему, Регистро сумел устроить у себя довольно сносную жизнь. По крайней мере, до сегодняшнего дня.