– Когда я увидела, как ты лежишь – весь в грязи и крови, под дождем – и все тело у тебя… – Я даже не могу подобрать слов, чтобы описать, в каком он был состоянии. – Это было ужасно.

Это правда. Кто бы он ни был и что бы ни сделал, такого никто не заслуживает.

– Даже когда я поняла, что ты всадник, я не могла тебя бросить. – Я сглатываю и начинаю разглядывать собственные ногти. – Я знала, каково это – быть никому не нужной. Подростком я все время чувствовала, что моим родным без разницы, жива я или умерла. Если бы я лежала на обочине дороги, мне бы хотелось, чтобы кому-то было не все равно. Вот почему я помогла тебе.

Я чувствую, как меня обжигает взгляд Голода. На мгновение его рука крепче сжимает мое бедро.

– Выходит, ты увидела во мне себя, – говорит он хрипловатым голосом. – Я должен был догадаться, что в глубине души у тебя были эгоистичные мотивы.

Я закатываю глаза. Господи, дай мне сил.

– Это называется «эмпатия».

– Я знаю, что вы, люди, понимаете под добротой.

– Ой, можно подумать, ты сам образец сострадания, – огрызаюсь я.

– Я никогда и не говорил, что я образец… Хотя должен заметить, что тогда, пять лет назад, я тебя пощадил.

– Только меня, больше никого, – отвечаю я. – Ты убил всех, кто остался у меня из родных, когда стирал с лица земли мой родной город.

– А я что, должен был спасать твою тетку? – В его голосе не слышно раскаяния. – Ты сама сказала, что она не была доброй.

Я оборачиваюсь и смотрю на него через плечо – так, будто хочу сказать, что он совсем лишился разума. Может быть, так оно и есть.

– Какой смысл был щадить меня, если от моей жизни ничего не осталось?

Голод смотрит на меня с любопытством, и я думаю: он ведь может вполне обоснованно считать, будто мы, люди, вовсе не нужны друг другу, хотя это очевидно не так.

– Они не спасли меня, хотя могли бы, – говорит он. – А ты спасла.

– Ты не должен был убивать их всех.

Я чувствую, как он каменеет позади меня, и его и без того немилосердно жесткие доспехи еще крепче вдавливаются мне в спину.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как оказался в плену? – спрашивает он как-то слишком спокойно.

Я качаю головой, а по спине пробегает дрожь.

Его голос становится низким, как у любовника, когда он шепчет мне на ухо:

– Я пощадил семью, которая была добра ко мне. – Его пальцы гладят мое бедро, и в этом прикосновении чувствуется угроза. – Они не спасали мою жизнь, в отличие от тебя, но пустили меня к себе жить. Кормили, позволяли спать в своей постели, даже зная, кто я такой.

По глупости я наслаждался их гостеприимством и задержался чуть дольше, чем следовало. Они не возражали, когда я кого-то убивал – по крайней мере, никогда не протестовали против этого. И все это время я считал, что мне ничего не грозит.

Но в конце концов пошли слухи, что меня приютила человеческая семья.

Я покинул их дом, чтобы уничтожить посевы в соседней деревне. Когда я вернулся, вся семья – муж, жена и трое маленьких детей – была вырезана.

Потом и меня схватили и убили. Очнулся я в заброшенном здании, превращенном в импровизированную тюрьму. И вот тогда начался настоящий ужас.

Нет слов, чтобы описать то, что со мной происходило: жестокие пытки, извращенные издевательства. Да если бы слова и нашлись, вряд ли человеческий разум в состоянии охватить всю глубину того, что я пережил. Тебе никогда не проламывали голову, не вырывали зубы, не выкалывали глаза, не сдирали ногти. Тебя не сажали на кол, не сжигали, не вырезали внутренности, не расчленяли – иногда одновременно. Тебя никогда не убивали только затем, чтобы вернуть к жизни и заставить выносить все это снова, снова и снова.

Его губы прижимаются к моему уху. Они такие мягкие, хотя слова наводят ужас.

– Я видел истинный масштаб боли и страданий, которые люди могут причинить друг другу, и претерпел все мыслимые виды пыток.

Он постепенно повышает голос.

Я сглатываю.

– Я верил в свою миссию и до того, как попал в плен, но после это стало личным делом. Каждая смерть – возмездие за те злодеяния, что вершились против меня.

Неудивительно, что Голод смакует наши страдания, пьет их с аппетитом, как сливки.

– Мне жаль, что они так поступили с тобой, – говорю я.

И снова его рука на моем бедре сжимается крепче, но он ничего не отвечает.

Какое-то время мы оба молчим: его слова висят в воздухе между нами.

– Так где ты был все эти пять лет? – говорю я наконец, думая разрядить обстановку.

– То есть с тех пор, как мы расстались после нашей первой встречи?

Я утвердительно хмыкаю.

Голод откидывается назад в седле и вздыхает.

– Спроси лучше, где я не был.

У меня перехватывает дыхание.

Пять лет назад Голод оставил за собой след из трупов от Анитаполиса до Сантьяго, а затем вовсе исчез из Южной Америки. Я-то по глупости думала… сама не знаю, что я думала. Очевидно, что-то излишне оптимистичное.

– И какой же части мира уже нет? – едва решаюсь я спросить.