Именно это я и делаю.

Кажется, что на ее исцеление уходит целая вечность, но на самом деле это, вероятно, занимает всего несколько минут. И вот дело сделано.

Я возвращаю Ану ко мне.

Когда просыпаюсь, я вижу, что я одна.

Оглядываю комнату – в ней пусто, если не считать статуэтки Богоматери Апаресидской, стакана и кувшина с водой, стоящих на прикроватной тумбочке.

Я сажусь, чувствуя себя слабой и голодной, но в остальном… мне не так уж плохо. Через мгновение тяну руку к шее. Она перевязана мягкой марлей, которую я разматываю.

Последнее, что я помню, – порез был сильно воспален.

Повязки и припарки спадают, и я ощупываю рану. Она не кажется ни опухшей, ни воспаленной. Кажется даже… кажется, она почти зажила.

Как такое может быть?

Я снова осматриваюсь. Я смутно помню, как Голод принес меня сюда, а потом был тот забавный случай с туалетом, но все остальное кажется каким-то туманным лихорадочным сном. Кажется, я сделала красивые признания, потому что была уверена, что умираю.

Губы у меня потрескавшиеся, липкие, и я осторожно вытираю их, прежде чем схватить стоящий рядом стакан с водой. Выпиваю его в пять больших глотков.

Несколько минут я просто сижу и жду, когда в голове прояснится.

Я не умерла.

Этого таракана ничем не убьешь.

Я чувствую слабый запах своего когда-то чистого платья и поеживаюсь. Если что-то должно умереть, так этот наряд.

Сбросив с себя влажные простыни, я сползаю с кровати. Ноги дрожат, и, честно говоря, я чувствую легкое головокружение, но все-таки упрямо иду к двери и выскальзываю из комнаты. По коридору проходит мужчина – при виде меня он ахает и крестится.

– Это ваш дом? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Это моя жена вас лечила.

Я мягко улыбаюсь ему.

– Спасибо вам обоим за заботу и приют.

Он кивает, все еще странно глядя на меня.

Я указываю на заднюю часть дома.

– Выход там?

Он опять несмело кивает.

– Спасибо.

Я оставляю испуганного человека стоять в коридоре. Его реакция меня слегка нервирует.

Небо за окном в больших клубящихся облаках. Я вдыхаю влажный запах земли. Что-то тянет меня мимо разбросанных тут и там домов к полям, лежащим за ними.

Сахарный тростник здесь ярко-зеленый. И прямо среди него стоит всадник.

Я уже видела это во сне. Голод стоит среди посевов с косой в руке, и это похоже на сбывшееся предчувствие. Именно здесь он разрушает мир, постепенно, по травинке.

Словно почувствовав мое присутствие, всадник оборачивается.

Вот теперь я ясно вижу, что Голод – это не «кто», а «что». Он не похож на человека. Ничуть не похож. Он красив, до боли красив, но он не смертный.

– Знаешь, – говорит он тихо, – еще несколько часов назад все это поле было мертво.

Я даже не смотрю на посевы.

– Я не могу воскрешать людей из мертвых, – продолжает Голод. – Только при помощи Смерти или Бога. – Он протягивает руку, чтобы коснуться зеленых стеблей рядом с ним. – Однако я могу контролировать поток жизни и смерти во всем, как вот в этом сахарном тростнике.

Я иду к нему, пробираясь сквозь кусты, которые цепляются за лодыжки.

– Ты… что-то сделал со мной? – спрашиваю я.

Не знаю, откуда я это знаю, но мне так кажется. Рана слишком быстро зажила, и еще я помню реакцию того пожилого мужчины в доме: он смотрел на меня так, будто я должна была умереть.

Я подхожу вплотную к Голоду и смотрю ему в лицо, пытаясь прочитать что-то в его чертах. Сначала он отводит взгляд, но потом наконец смотрит мне в глаза, и я замираю.

Он бросает на меня взгляд, как на свою единственную слабость.

– Это правда? – спрашиваю я еще раз. – Это ты меня исцелил?

Он глубоко, шумно вздыхает и теперь смотрит так, будто готов забрать эту жизнь обратно. Опускает косу, она падает на землю.

Голод берет мое лицо в ладони и ищет глазами мой взгляд.

– Да, – просто говорит он.

В следующее мгновение его губы накрывают мои. Поцелуй страстный, почти отчаянный. Я целую его в ответ, постепенно осознавая смысл его слов.

Голод исцелил меня.

Голод, всадник, ненавидящий людей. Голод, который любит убивать и мучить. Это благодаря ему я сейчас жива.

Он кладет руку мне на щеку и прижимает мой лоб к своему.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Я долго смотрю на него, забыв, о чем думала.

Я люблю тебя.

Эти слова звучат у меня в ушах. Я не сомневаюсь, что ослышалась.

Глаза у Голода распахнуты так же широко, как, наверное, и у меня самой.

– Что? – выдыхаю я.

– Я люблю тебя, глупый маленький цветочек.

Сердце у меня колотится о грудную клетку.

– Это довольно неприятная новость, – говорит он, и его дыхание щекочет мне щеки, – но, вопреки всем моим убеждениям, я тебя люблю.

Он любит меня.

Он любит меня. Меня.