Он шагает вперед, держа меня на руках. Я стискиваю зубы от боли, которую мне причиняет каждый его шаг. Еще и тошнота усиливается.

Вот бы сейчас снова заснуть…

Бах!

Глаза у меня распахиваются сами собой, когда Голод вышибает ногой дверь, и с губ соскальзывает стон: меня опять пронзает болью.

Жнец смотрит на меня, сильно хмурясь.

Что-то отвлекает его внимание, и он поднимает голову.

– Мне нужен врач, – требовательно говорит он.

Слышится ропот, но я уже не слушаю.

Я утыкаюсь лицом в грудь Голода. В ответ он заботливо обнимает меня.

Он еще что-то говорит, теперь уже пуская в ход свой гневный голос.

Здорово у тебя получается, хочу я пошутить, но мне слишком хреново, чтобы его подкалывать, да к тому же меня опять клонит в сон…

Веки у меня то открываются, то закрываются, то открываются, то закрываются, я засыпаю и раз за разом просыпаюсь снова. Слышу недовольный голос Голода и пару раз угрозы, а потом вокруг раздаются встревоженные голоса людей.

Если это и есть помощь в его понимании, то мне кранты.

Но вскоре после того, как эта мысль приходит мне в голову, Голода куда-то ведут. Он всю дорогу несет меня на руках, а я не такая уж легкая, но он словно не чувствует моего веса.

Я прислоняюсь лбом к его доспехам, ослабевшая и усталая. В ответ он целует мои волосы.

Дела мои плохи. Я понимаю это, потому что губы у меня потрескались, в глазах песок, а зубы при этом стучат, и я никак не могу унять дрожь озноба.

Голод сжимает меня в руках почти до боли, но у меня нет сил что-то ему сказать.

И, помимо всего этого, я чувствую, что на меня устремлено множество любопытных глаз.

Веки у меня закрываются, а когда открываются снова, мы уже в чьем-то доме. Голод несет меня по узкому коридору, а потом укладывает на кровать.

Я вцепляюсь в него. Меня охватывает нелепый страх, как будто, если я отпущу его, то останусь без защиты.

– Цветочек, – тихо, очень тихо говорит Голод, – ты должна меня отпустить.

Я неохотно разжимаю руки и открываю глаза – только чтобы взглянуть на него.

– Пожалуйста, не оставляй меня одну.

Он берет меня за руку, переплетая свои пальцы с моими.

– Не оставлю.

Жнец произносит это как священный обет.

Теперь, когда он дал слово, я расслабляюсь. Кровать мягкая, а мне так плохо, что нетрудно заснуть.

Не знаю точно, как долго длится мой сон. Может быть, минуты, может быть, часы…

– Почему ей так быстро становится хуже? – доносится откуда-то издалека голос Голода.

Я снова засыпаю, не успев услышать ответ.

______

Просыпаюсь от ощущения мокрой тряпки на лбу. Открываю глаза и вижу, что Жнец смотрит на меня, расправляя руками прохладную материю. За плечом у него кто-то держит таз с водой. Я улыбаюсь им обоим усталой улыбкой.

– Ана… – начинает Жнец, но я уже не слышу.

______

Снова просыпаюсь от ощущения чужих рук. Руки эти неприятные: сухие, мозолистые и крутят меня, как куклу.

Я пытаюсь их оттолкнуть.

– Что ты с ней делаешь?

Голос Голода заставляет меня открыть глаза.

Надо мной склоняется крепкая пожилая женщина.

– Я пытаюсь ей помочь, если только вы еще не передумали.

Прежде чем всадник успевает ответить, руки берут меня за подбородок и поворачивают мне голову набок.

Боль пронзает шею и висок.

– Так вот почему ей так худо, – говорит женщина. Голос у нее такой же, как руки: скрипучий, но твердый и властный. – Рана загноилась.

– Ты можешь ее починить или нет? – спрашивает всадник требовательным тоном.

– Человека починить нельзя, – говорит женщина. – Мы же не дома с протекающими крышами или разбитыми окнами.

– Нет, вы все бич этой земли, но я здесь не для того, чтобы спорить с тобой о семантике. Скажи лучше, что ты можешь сделать для Аны, – говорит он.

– Без антибиотиков? Немного, – говорит женщина. – Я могу промыть и перевязать рану и сделать припарку, чтобы вытянуть гной, насколько удастся. Но сомневаюсь, что в ее нынешнем состоянии это принесет много пользы. Ее организму придется бороться с инфекцией самостоятельно.

Я поднимаю взгляд на всадника. Я никогда не видела такого выражения на его лице – кажется, это отчаяние. Это пугает меня больше, чем лихорадка.

– Я умру? – спрашиваю я, когда он ловит мою руку и крепко сжимает ее. Я не знаю, что я чувствую по этому поводу – по поводу смерти.

– Нет. – Голод произносит это как клятву. – Пока я жив, нет.

Странно иметь тело. Кажется, что я слишком велик для него. Слишком велик. Знаете, это громадное облегчение – распространять болезни по полям. Портить плоды и отравлять семена. В такие моменты я чувствую себя собой.

Не то что в этой… странной человеческой жизни, которой мне приходится жить.

Я смотрю на мертвенно-бледное лицо Аны, и меня охватывает какое-то горячее, щемящее чувство.