Голод смотрит на меня слишком долгим взглядом. Наконец, он говорит:

– Я найду тебе врача.

Я сглатываю комок и сдаюсь:

– Ладно.

Если уж быть честной с самой собой, я побаиваюсь того, что может случиться, если и дальше будет ухудшение.

Я как могу собираю вещи, стараясь не обращать внимания на гноящуюся рану.

Как мы едем верхом – это отдельная история.

Едва мы трогаемся в путь, как тряска начинает раздражать мою рану. Ее дергает снова, снова и снова с каждым шагом коня, и игнорировать это не получается.

И тошнота тоже усиливается. Сначала я стараюсь ее не замечать, главным образом потому, что не хочу ничего предпринимать. Но потом я покрываюсь потом, хотя одновременно меня колотит дрожь. На улице жарко. Дрожать не с чего.

Руки Голода крепче сжимают мне живот, и я слегка вскрикиваю. Тошнота вдруг подкатывает к самому горлу, и игнорировать ее уже невозможно. О Боже, избавь мой живот от этих мучений. Аминь.

– Все в порядке? – спрашивает Голод со смутной ноткой тревоги в голосе.

Я сглатываю желчь и дергаю всадника за руку.

– Будет в порядке, ты только не дави так.

Он перестает, и я делаю несколько ободряющих вдохов.

– Мне плохо, – говорю я. – Порез на шее… – Я указываю на него неопределенным жестом. – Дела не очень.

Голод останавливает коня, осторожно снимает повязку, а затем откидывается назад в седле, чтобы хорошенько рассмотреть рану.

Увидев ее, он втягивает в себя воздух сквозь зубы.

– Что? – нервно спрашиваю я.

– Вид такой, как будто у нее сейчас вырастут зубы и она вопьется мне в лицо.

Я издаю испуганный смешок.

– Что же мне делать?

Вообще-то мне не хотелось задавать этот вопрос, но, черт возьми, я не специалист по чрезвычайным ситуациям. И не врач. А спирт на рану мы уже дважды лили. Я очень надеялась, что это поможет.

В глазах всадника вспыхивает беспокойство.

– Ты хочешь сказать – помимо того, чтобы обратиться к врачу? Не знаю. Ты человек, – заявляет он обвинительным тоном. – У меня-то заражений не бывает.

Мы смотрим друг на друга, и я, сама того не желая, громко сглатываю.

– Дерьмо, – ругается Голод. А затем пускает коня вскачь, и мы несемся со скоростью ветра.

Голод делает людей отчаянными и опасными. Для меня это естественное состояние, но я уже давно этого не чувствовал.

Но теперь, когда Ана бессильно покачивается в седле, меня охватывает знакомая паника. Я понимаю, что ненавижу это. Ненавижу всеми фибрами своего существа.

Я гоню коня во весь опор и придерживаю его только тогда, когда Ана свешивается вниз и ее рвет.

Это случается всего один раз, но потом я все время чувствую, как она дрожит. Я прижимаю ее к себе так крепко, как только осмеливаюсь, – так крепко, как она мне позволяет, – но доспехи у меня твердые и жесткие, вряд ли ей удобно.

Плохо дело.

Я знал это с того момента, как впервые увидел ее рану при свете дня, но теперь понимаю, что человеческое тело не должно дрожать в такую изнуряющую жару. И рвать ее не должно.

При этой мысли я гоню быстрее. Кто-нибудь должен знать, как ее исцелить.

Мы едем на удивление долго. Хотя, может, это и не так. Может, просто боль стала такой, что минуты тянутся бесконечно. Такое ощущение, что прошла целая жизнь.

Сам Голод так рассеян, что даже не удосуживается уничтожать поля вокруг. Меня бы это тронуло, если бы я считала, что это моя победа, но я думаю, он просто забыл обо всем, кроме поисков того, кто мне поможет.

В животе скручивается тугой узел, и я чувствую, как во мне растет настоящий страх.

Не может быть, что все было так плохо. Порез ведь, кажется, даже не очень глубокий. Но длинный… и рваный… и я была вся в грязи, да еще бог знает, что там на самом ноже.

Можно было бы ожидать, что после моего последнего заражения я научусь получше обрабатывать раны.

Даже когда температура повышается, я не слишком волнуюсь.

Я же помню. Раны, которые я получила в Лагуне, были куда хуже. Я неизвестно сколько пролежала в постели и была ближе к смерти, чем к жизни. И все-таки выжила.

Я как тот таракан, которого ничем не убьешь.

Поэтому я откидываюсь на твердые доспехи Голода и закрываю глаза – только на минутку. Было бы не так уж плохо сбежать от самой себя хотя бы ненадолго.

______

Просыпаюсь от того, что Голод стаскивает меня с коня, и только потому, что от этого движения страдает моя шея.

Я вскрикиваю от боли. Чертовски больно, просто чертовски.

Пытаюсь вырваться из рук Голода, но голова кружится, а руки и ноги от нарастающей лихорадки онемели и сделались неуклюжими.

– Где мы? – спрашиваю я.

– Я ищу для тебя врача, помнишь? – говорит Голод, и в голосе у него слышится паническая нотка.