Наверное, было бы лучше, если бы я никогда не встретил тебя. Если бы ты не спасла меня много лет назад.

Руки у тебя были такие тонкие, щеки впалые, и все же ты как-то сумела оттащить мое тело в укрытие и дала мне воды, хотя мой желудок ее и не принимал. Человеческая девушка, которая укрыла меня от моих мучителей и отдала мне то немногое, что у нее было.

Ты осталась со мной в ту мучительную ночь, хотя я знаю, что внушал тебе страх. И когда эти люди пришли за мной и их голоса звучали так пугающе близко… тебе стоило только позвать их, и твой кошмар бы закончился. Они уволокли бы меня обратно в тюрьму. Может быть, я сидел бы там до сих пор.

Но ты не позвала их и, несмотря на свой страх, не бросила меня.

Ты спасла меня, хотя у тебя были все причины не делать этого.

Ты меня сломала.

А я сломал тебя.

И теперь я боюсь, что единственный способ снова стать целыми – это быть вместе, так, чтобы наши зазубренные края сошлись.

Меня злит, что я хочу этого.

Но я хочу.

Хочу быть целым, быть с тобой.

______

В туалет.

С этой единственной мыслью я просыпаюсь. Мой мочевой пузырь криком кричит о том, что мне пора облегчиться.

Простыни слетают с меня, а затем Голод подхватывает меня на руки, осторожно придерживая голову и шею.

Должно быть, я неосознанно произнесла свою просьбу вслух, потому что всадник выносит меня из дома, мимо нескольких горожан.

Он пристально смотрит на зевак.

– Уходите отсюда, или вы умрете, – говорит он.

Через несколько мгновений любопытные исчезают.

Кажется, мне лучше. Температура все еще высокая, сил все еще нет, но, по крайней мере, я в сознании – достаточно для того, чтобы не мочиться под себя.

Голод несет меня мимо окрестных домов в густой лес, примыкающий к городу, не останавливаясь, пока мы не остаемся одни.

За время путешествия с Голодом мне не раз приходилось ходить в туалет. Каждый раз он предоставлял мне какое-никакое уединение. Но теперь он не выпускает меня из рук, поднимает на мне платье.

Проходит несколько секунд.

– Можешь отпустить, – говорю я.

Моей работой было заниматься сексом с незнакомцами, но справлять нужду на глазах у Голода – это, кажется, выше моих сил.

– Ты почти ни разу не шевельнулась, с тех пор как я уложил тебя на кровать, – говорит он. – Лучше не надо.

Я чувствую, что начинаю плакать, несмотря на обезвоживание.

– Я не хочу, чтобы ты… видел меня в таком…

Прежде чем я успеваю закончить, Голод нежно целует меня в губы, чтобы я замолчала.

– Это глупо, Ана. Я ничего не имею против.

У меня больше нет сил настаивать на своем. И я делаю свои дела прямо перед Голодом, помогающим мне удержаться на ногах.

Меня всю трясет – от смущения, от усталости, от жара, – и я всхлипываю, а мое обезвоженное тело успевает выдавить пару драгоценных слезинок. Эмоции у меня в полном раздрае.

Когда я заканчиваю, Голод помогает мне привести себя в порядок, и я разрываюсь между чудовищным унижением и усталой благодарностью.

Почему ты себя так ведешь? – хочется мне спросить. – Ты же не такой. Ты дерзкий, злобный и своенравный.

Но это не так. Нужно только добраться до его сердца.

Всадник уносит меня обратно в дом и укладывает на кровать. Придвигает стул, берет стоящий рядом кувшин и наливает мне стакан воды.

Я наблюдаю за ним. Я устала, мне больно и вообще плохо.

– Пей, – говорит он, протягивая мне стакан.

– Любишь ты командовать…

Мой голос звучит как шепот. Но я все-таки беру стакан и делаю глоток. Желудок принимает воду не очень охотно – правду сказать, он ведет себя так, будто намекает, что ей там не место, – и мне приходится несколько раз сглатывать, чтобы она не вылилась обратно.

Чем дольше я не сплю и чем больше прихожу в себя, тем отчетливее понимаю, что на самом-то деле мне вовсе не лучше, просто сознание немного прояснилось. И то не очень, потому мне хочется только одного: снова уснуть и не чувствовать боли. Вспоминается, как я боролась с инфекцией в прошлый раз, когда все остальные горожане уже лежали в могилах.

Тогда я тоже думала, что мне конец. Клянусь, всадник по имени Смерть был так близко, что я могла бы коснуться его.

Я ставлю воду на тумбочку рядом с кроватью и тут замечаю маленькую статуэтку Богоматери Апаресидской, стоящую прямо за кувшином.

Я ахаю. Не уверена, что всадник верит в приметы, но я, кажется, верю.

– Голод, – говорю я, и мой голос звучит как чужой.

Мне нужно кое-что ему сказать. Сейчас, пока шанс еще не упущен.

Он напрягается.

– Не надо, – говорит он, сверкнув глазами. И повторяет: – Не надо. Я уже сказал: ты не умрешь.

Может быть, умру, а может быть, и нет. Сейчас кажется, что могу и умереть.

Я делаю глубокий вдох и наконец признаюсь ему в том, в чем не признавалась до конца даже себе.