– Я люблю тебя. – Сердце у меня колотится. – Не знаю, когда это началось, и меня это очень, очень огорчает…

– Прекрати, Ана, – с яростью говорит Голод. В глазах у него стоят непролитые слезы.

– Но я люблю тебя. Очень сильно. И всегда буду любить. Я хочу, чтобы ты это знал – на случай, если…

– Прекрати. – Голод как будто злится на то, что не может заставить слова увянуть, как растения. – Я перебью весь этот чертов мир, если ты не замолчишь.

Я сжимаю потрескавшиеся губы.

Как только Жнец видит, что я не собираюсь продолжать, он выдыхает, запрокидывает голову и смотрит в потолок, покачивая ногой.

– Я тебе говорил, что люблю истории, – говорит он вдруг, – но у меня есть одна особенная, которую я тебе никогда не рассказывал.

Я бросаю на него растерянный взгляд. От лихорадки и усталости клонит в сон, но я заставляю себя держать глаза открытыми.

– В ту ночь, когда ты меня спасла, – говорит Голод, снова глядя на меня, – ты разговаривала во сне. Ты сказала ангельское слово, которое даже не должна уметь произносить.

– Ангельское? – переспрашиваю я. – Это твой родной язык?

Он кивает.

– Что это было за слово? – спрашиваю я с любопытством. Я вообще ничего такого не помню.

– Гипивавевут.

Я закрываю глаза и чувствую, как это слово окутывает меня, как от него мурашки бегут по коже. На мгновение я не просто слышу его, я его чувствую.

Прощение.

– Прости меня, Ана, – говорит он. – Я знаю, что сделал тебе много плохого. Твоя семья, твои друзья, твоя жизнь – все это я у тебя отнял. Я тогда не понимал, а теперь начинаю понимать, и мне очень, очень жаль. Пожалуйста, прости меня.

Я слегка улыбаюсь ему.

– Да, – говорю я тихо. – Я тебя люблю и прощаю…

Клянусь, на мгновение он словно каменеет. Страшный, беспощадный Голод каменеет.

Затем я снова ложусь и закрываю глаза, глубоко вздыхая, когда сон начинает затягивать меня в свои глубины.

Надеюсь, я еще проснусь.

______

Когда я заговорил на ангельском языке, в глазах Аны на миг появилось умиротворение. Поэтому, как только она засыпает, я сжимаю ее влажную руку и начинаю говорить с ней на своем родном языке.

Я никогда не мог себе представить, что мне понравится форма твоего носа или расстояние между глаз. Я знаю, что по человеческим меркам тебя считают хорошенькой, но у меня мерка не человеческая, и ты, Ана, самое совершенное создание, которое я когда-либо видел. Даже когда спишь с открытым ртом. Даже когда кричишь на меня – особенно тогда, потому что мне нравится видеть твой огонь.

Я подношу ее руку к губам и целую костяшки ее пальцев.

– Ты была создана из земли, – шепчу, прижимаясь губами к ее коже, – я чувствую, как вселенная движется сквозь тебя, и все же внутренне ты – нечто совсем иное.

Я никогда не хотел любить человека. Я боролся с тобой изо всех сил. Ты была всем, чего я не должен хотеть. Но твое сострадание пронзило меня глубже любого клинка.

Я чувствовал движение Земли. Я чувствовал скрежет камня, когда горы сдвигались, а мир менял форму. Но к тебе я был не готов.

Я люблю тебя. Может быть, больше всего того, что я есть. Сам не понимаю почему, но люблю. Я люблю тебя.

По мере того как я говорю, ее черты разглаживаются, и нежнейшая улыбка трогает ее губы. И все же я чувствую, как она ускользает от меня. С ужасом осознаю, что вкус рая, который я ей даю, манит ее, как мотылька к огню.

Я сразу замолкаю. Она сделала меня самоотверженным – в какой-то степени, – но в глубине души я все тот же ублюдок, и, если выбор сейчас – подарить Ане приятную смерть или неприятную жизнь, я выбираю последнее.

– Ты не уйдешь от меня, невыносимая ты женщина.

Я встаю, опрокинув стул.

Нужно все исправить.

Я смотрю на Ану. Не хочу оставлять ее одну – я ведь ей обещал, – но я не буду сидеть и ждать ее смерти. Мог бы хотя бы промыть ей эту чертову рану.

А я вместо этого занялся с ней любовью.

Вот же ублюдок.

Приняв решение, я выбегаю из комнаты и разыскиваю эту женщину – врача. Нахожу ее на кухне, где она что-то толчет пестиком в ступке.

– Вылечи ее, – требую я.

Она поднимает брови.

– Я сделала все, что могла.

– Этого мало.

Она уходит. Этих последних слов я не произношу.

– Вы дали мне не так много возможностей для работы.

С этими словами она продолжает перетирать свои травы. Не двигаясь. Даже не поднимая глаз.

Я медленно иду к ней через комнату. Отбрасываю эту чертову ступку и пестик. Каменные инструменты падают со стола, травы разлетаются повсюду.

– Вылечи ее.

Теперь врач поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Мое присутствие ее не пугает.

– Как я уже сказала, мы можем промыть и перевязать рану, но инфекция уже зашла слишком далеко, – говорит женщина, как будто это что-то объясняет.

Слишком далеко?

– Вылечи ее, – повторяю я.

Ее спина распрямляется. Она бросает на меня испепеляющий взгляд.