Фейри – мастера таких странствий. Люди – в меньшей степени. Будучи Роксиланой, я так толком и не научилась путешествовать по лей-линиям. Обычно я заключала сделку с магией волшебных дорог, принося им дары в обмен на помощь. А вот Мемнон освоил эту науку. Его научила Эйслин.

Крепче вцепляюсь в Мемнона, дыша глубоко, чтобы не блевануть.

Он делает всего несколько шагов – и выходит. Размытое пространство обретает четкость. Вокруг нас – черная чаща, в точности такая же, как Вечный лес.

– Где мы?

– Почти дома, – отвечает Мемнон, уверенно шагая куда-то.

– Ты имеешь в виду свой дом, – устало вздыхаю я.

Он молчалив и задумчив, и я не знаю, что с этим делать. Я так привыкла к напористому, коварному, сердитому Мемнону, что от его меланхоличности мне не по себе. Эта его сторона мне тоже знакома с прежних времен, но тогда его жажда войны все уравновешивала.

Мы выходим из лесу на какую-то улицу.

Впереди фонари частично освещают большой дом. Крыт он, похоже, одним брезентом, стены голые, местами высятся строительные леса. Здание явно ремонтируется, но, несмотря на это, из него льется теплый приветливый свет.

– Это дом, который я сожгла? – спрашиваю, когда мы подходим. Из-за тьмы и повреждений я совсем не узнаю его.

– Да.

В голосе Мемнона звучит веселье.

Чуть отстраняюсь и гляжу на него.

– Ты, кажется, этим гордишься?

– Конечно. – Мемнон смотрит на меня. Пряди его магии гладят меня по щекам. – Твоя свирепость весьма привлекательна, Императрица, даже когда направлена на меня.

– Ты псих, – бросаю я, но в моем голосе недостает язвительности.

Мемнон самоуверенно фыркает.

– Мы оба – устрашающая парочка, – признает он, направляясь к подъездной дорожке.

Желудок скручивает при мысли о нас как едином целом, и я поспешно гоню эту мысль прочь. Взгляд падает на Нерона – раненого, страдающего Нерона. Глаза пантеры закрыты, тело безвольно болтается. Он все еще без сознания.

Уверения Мемнона, что с Нероном все будет в порядке, расслабили меня. Я утратила бдительность, но теперь недавняя паника возвращается.

Магия колдуна разворачивается перед нами. Входная дверь распахивается, свет в доме мерцает. Мемнон переступает порог, направляется в гостиную, а дверь за нами захлопывается сама собой.

С любопытством озираюсь. Следы недавнего пожара вроде отсутствуют, но слабый запах дыма еще витает в воздухе, словно въевшись в самые кости здания. Пара стен – голые гипсокартонные панели, потолок частично отсутствует, в дырах виднеются какие-то провода. В целом, однако, все могло быть намного хуже.

– Как тебе удалось так быстро все отремонтировать? – спрашиваю я.

Ни на устоявших стенах, ни на полу я не вижу даже подпалин.

– Магия и деньги, – признается Мемнон. – Но работы еще много.

Рядом с новым на вид диваном стоит плюшевая собачья лежанка. Мемнон сперва опускает меня, потом осторожно укладывает Нерона.

Мой фамильяр не шевелится.

И я не выдерживаю. Эта неподвижность сводит меня с ума. Вскочив, бросаюсь к пантере: в глазах тут же темнеет, а ноги подгибаются. Наверное, я отключилась на пару секунд, потому что, проморгавшись, вижу, что Мемнон поддерживает меня.

– Никаких резких движений, милая половинка. Ты все-таки серьезно ранена. – Колдун осторожно опускает меня на пол рядом с Нероном и сам садится рядом на корточки. – Сперва я позабочусь о Нероне, потому что чувствую твое беспокойство, а ты пока не двигайся. Когда закончу с ним, займусь и твоими ранами. Договорились?

Если он способен исцелить Нерона, я согласна на что угодно.

– Договорились.

Мемнон кивает, отодвигается от меня и поворачивается к пантере.

Ночь скрыла от меня часть ранений большой кошки, но в ярком свете гостиной я вижу, как серьезны повреждения. Живот и бок Нерона располосованы, плоть вокруг порезов сильно воспалена. Несмотря на мои заклятья, раны все еще кровоточат, и, кроме того, из них сочится густая черная жижа. Темная магия. Боль фамильяра отзывается во мне, скручивает нутро, режет грудь, заставляя делать быстрые неглубокие вдохи.

Мемнон гладит Нерона, а мой большой котик лижет колдуну руку. Я проглатываю всхлип.

– Проклятья, которыми его поразили, все еще в нем и не дают зажить ранам, – комментирует Мемнон.

Работа с проклятьями – непростое искусство. Римляне любили проклятья, но настоящими умельцами в обращении с ними были предки Мемнона по отцовской линии, народ моче из Южной Америки. Особенно члены царской семьи. Отец Мемнона научил этому искусству и сына, и сейчас моя родственная душа закрывает глаза, произнося что-то на древнем языке мочика, который звучит как колыбельная, хотя я почти ничего не понимаю.

Магия цвета индиго течет из рук Мемнона, скользит по слипшейся от крови шерсти Нерона, исчезает под шкурой. Я смотрю – и жду.