– Благодарю за отличную идею. – Я вскочила, чтобы уйти. Была на грани истерики, но отец этого не увидит.

– Сядь.

Его ледяной тон пригвоздил меня к стулу. «Сядь», «Делай», «Не выдумывай». Он всегда общался со мной командами. И я слушала. Как я могла не слушать его? Он старше. Он авторитет. «Молодец, Арина». «Правильно, Арина». «Иди в свою комнату, Арина».

Но я больше не Арина.

– Иди к черту. – Я отодвинула стул. – Если решишь преследовать или угрожать, я обращусь на телевидение. Да, у меня нет доказательств, но нервы СМИ тебе попортят. Кстати, не забудь предоставить доступ к моему личному счету. Ты задолжал мне… папа. – Последнее слово я выплюнула. Оно обожгло рот, но я не показала ни боли, ни слез.

Я больше его не боялась.

– Ари? – позвал я.

– Прости. Задумалась. – Ее брови взметнулись вверх, плавно опустились, и лицо стало непроницаемым. Эмоции она заточила под толстое стекло. – Предположи… – Ари едва шевелила губами, – предположи, что случилось между мной и отцом. Почему я сбежала из дома?

Я молчал. Думаешь, не предполагал? Не строил догадок? Пока ты, милая Ари, была неизвестно где (я надеялся, вернулась домой), я гадал, из-за чего ты боялась заводить разговоры о семье. Почему цеплялась за любой шанс остаться в Америке. Почему лгала.

– Стивен?

– Не знаю. Не знаю, Ари.

Она заговорила ровно, без запинок. Репетировала текст? Или исповедь всегда звучит складно? Наконец-то ты освободишься.

– Винить ли твое окружение, Стивен, что ты не знаешь о насилии в семье, никогда не сталкивался с подобным и не можешь понять, что я чувствую? Наверное, нужно благодарить их – ты счастливчик.

– Мне известно, что такое насилие. Детей бьют пьющие родители, в темных переулках насилуют женщин, в школе подростки издеваются…

– Прошу… – Она помассировала веки. – Мне и так кажется, когда я заговорю о прошлом, внутри меня сработает детонатор и я разлечусь на кусочки.

Ари устроилась в центре кровати.

– Ты знаешь, что такое насилие, Стив. Ты не в мыльном пузыре жил. Но ты не сталкивался с насилием лично. Видел по телевизору, слышал от знакомых. Но понятия не имеешь, что чувствуют эти… как бы лучше выразиться… сломленные люди. И как они ищут лекарство, чтобы спасти свою психику.

«Лекарство для сломленной девушки». Я вкладывал в песню иной смысл, про разбитое сердце, но для Ари, в ее ситуации, песня стала спасением.

– Знаешь, почему я ему почти поверила там, в кофейне? – Ари шмыгнула носом, но не заплакала. Отстраненно, как суфлер, она цитировала: – «Не придумывай». Это была его любимая фраза. «Я приходил к тебе в спальню? Не придумывай, Арина». «Я трогал тебя? Не придумывай, Арина»! – Ее голос начал срываться. – Не придумывай!

– Ты говорила правду, – прошептал я.

Ари смотрела загнанным в угол зверем, ее глаза метали искры.

– А моя мать? «Что они подумают, Арина!», «Не хочу ничего слышать, Арина!», «Твой отец – прекрасный человек, Арина!» Поэтому у меня и в мыслях не было рассказать… «Я тебе не верю». Вдруг ты бы сказал то же самое? Все взрослые… они мне не верили. А если бы ты поверил… Как бы смотрел на меня?

Я молчал.

– Так, как смотришь сейчас. С жалостью.

Да, мне было жаль ее. Жаль по-человечески. Никто не заслуживает подобного отношения к себе. Особенно маленькая девочка. Особенно от родных. Но повлияло ли это на мои чувства? Немного. Мне еще сильнее захотелось ее любить.

– Это похоже на… Кричишь «Нет», а тебя не слышат. Словно ты под водой. Пузыри вместо слов. И стыд, – отрывисто добавила Ари. – Ты бы смотрел… ты и будешь смотреть на меня и каждый раз видеть насилие. Но потом… когда я рассказала про свой дневник, я подумала, что… может быть, и нет ничего такого, но… Мне не хотелось портить те воспоминания обо мне. Из две тысячи десятого. Твой солнечный свет.

Я с трудом подавил импульс подойти и крепко ее обнять.

– Ты без того жалел меня. Я рассталась с парнем и осталась одна в городе. Но шанс, что ты полюбишь меня, грел душу. Признайся я – и Ари бы не было. Я бы стала ярлыком… Не перебивай.

Мне оставалось до боли сжать зубы и слушать дальше. Ярлык! Да ты лучшее, что случилось в моей жизни, я не оставил бы тебя, знай правду! Единственной преградой была эта чертова правда!

– Когда я сбежала из дома, то пообещала себе: «Арина, начни новую жизнь. Стань Аристель. Забудь всю грязь, сделай вид, что ничего не было».

Она выглядела взрослой, циничной из-за холодных рассуждений и одновременно хрупким, ранимым, одиноким подростком.