До будильника оставалось несколько часов, но я уже проснулась. Сквозь занавески пробивался неяркий свет. Я взяла мобильный и, снизив яркость экрана, посмотрела на время – пять утра. Голдман все-таки приучил меня к ранним подъемам. Сегодня воскресенье, прошли сутки с похода в театр, а я до сих пор вспоминала вечер пятницы с теплотой.

Сетуя на несправедливость – у меня выходной! – я попыталась заснуть снова, чтобы выспаться, но тщетно. За эти дни случилось столько всего – голова кипела. Также я постоянно вспоминала вечер, изменивший мое мнение и о театре, и о Джоне. Если с театром я примерно понимала, как действовать, но боялась ошибиться, то симпатия к Джону не поддавалась логике и пугала до чертиков.

Я встала, потянулась, распахнула занавески.

Из тихого района плохо виден центр города, с шумными дорогами и высокими зданиями, но я отчетливо представила, как небоскребы тонут в предрассветном тумане, а по улицам гуляет ветер. Он кидает из стороны в сторону вчерашние газеты и караулит первых людей, чтобы сильным порывом едва не выбить кофе из их рук. Таким я обычно видела Нью-Йорк, когда возвращалась домой после ночных вылазок с друзьями. Одинокий мегаполис, он будто снимал маску успешного и сильного. Он был слабым, только когда его никто не видел. Моя родственная душа.

Измученная жаждой, я приоткрыла дверь. Услышала голос. Джон с кем-то разговаривал? Я прокралась по коридору и заглянула в арку кухни: увидела, что Голдман ходит из стороны в сторону, прижав мобильный к уху. Секунду фокусировалась на его обнаженном торсе и приспущенных у тазобедренных костей домашних брюках, но заставила себя посмотреть выше – и заметила тень гнева на гладковыбритом лице.

– Ты, черт побери, серьезно? Мама… – он рычал, словно раненый озлобленный хищник. – Управление магазином – это было его условие, – Джон говорил и зло, и растерянно. Взъерошил волосы, сжал переносицу, провел ладонью по лбу.

Я вернулась в коридор и вжалась в стену. Попыталась успокоить подскочивший пульс. Нужно уйти в комнату. Не подслушивать – это некрасиво и чревато последствиями. Но ноги словно вросли в пол, слух стал острее, а любопытство – сильнее. Сильнее страха быть пойманной.

Также я оправдалась тем, что все равно проснулась бы, когда Джон в порыве ярости закричал:

– Жениться?! Его новое условие – я должен жениться?! Ему нужны наследники?! – Голдман затих и повторил с горькой усмешкой: – Ему нужны наследники… Он безумный старый ублюдок! – Джон расхохотался, но в его смехе не было веселья. Таким смехом легко резать стекло. Джон бушевал: – Он позволит мне самому выбрать пассию? Я польщен! Только чтобы она была приличной? Не ему говорить о приличиях, мама…

Секунду Джон слушал ответ. Разобрать слова собеседника не удавалось, но женщина на том конце провода заплакала.

– Этому не бывать! Пусть засунет наследство себе в задницу! – Джон кинул мобильный в стену, за которой я пряталась.

Подпрыгнув от грохота, я выругалась.

Идеальный момент сбежать…

– Долго там стоишь, Пат? Выходи.

Его властный голос-лассо притянул меня в кухню, как глупую добычу. Я выглянула из своего укрытия и подошла к Джону. Сразу поднять глаза не решилась. Пару секунд перебирала пальцами край футболки и придумывала достойное оправдание, но лгать не повернулся язык. Стыд сделал голову пустой и тяжелой. Когда я все-таки рискнула посмотреть на Голдмана, мои руки замерли и повисли вдоль тела.

Мужчина напротив больше не был веселым Клоуном, от него исходила опасность. Он стал Доминантом… садистом. От его потемневшего взгляда бросило в холодный пот.

Я попятилась.

– Не бойся. Это меня возбуждает.

– Что ты сказал? – в горле запершило.

– Твоя паника поднимает мой член, сладкая. Я хочу перегнуть тебя через стол и трахнуть. Поэтому успокойся. Дыши глубже. И мне, и тебе не нужны проблемы. – Джон подмигнул, а я вдохнула и выдохнула, подчиняясь его спокойному баритону. – Умница. Так что ты слышала?

– Не очень много. – Я была абсолютно дезориентирована. Сжав руки в кулаки и отвлекаясь на боль, когда ногти впились в ладони, я смогла выдавить ответ: – Ты говорил с мамой? Что-то случилось с твоим отцом?

– Он умирает. По прогнозам, ему осталось несколько месяцев.

– Соболезную.

– Скорее бы уже.

Я приоткрыла рот, но не знала, что сказать, и облизала пересохшие губы. Джон хмыкнул. Он отвернулся, налил стакан воды и протянул мне с ласковой улыбкой.

– Все сложно, Кошечка. Не забивай свою умную голову. Не спится?

– Я шла попить.

– Как точно я угадал, – его бархатный голос сквозил сарказмом. – Пей и уходи спать. Еще рано.

Но я осталась стоять, стиснув стакан в ладонях. Жажда узнать правду сильнее физической жажды. Уверена, сейчас мне и кусок в горло не полезет. Вместо этого я чертовски сильно хотела узнать, что Джон скрывает. Гены отца-репортера играли злую шутку: мне необходимо докопаться до правды.