Спустя отведенные полчаса у меня звенело в ушах от ее криков. Миловидное лицо опухло от слез, нос покраснел. Сабмиссив сомкнула ноги, но если и кончила, то вместо удовольствия получила только болезненные ощущения. Надеюсь, соплячка больше не напишет мне.

Я был обязан позаботиться о ней, а после наказания – особенно тщательно, и сделал это по инерции. Я был хорошим Верхним. Я не мог оставить сабмиссива в разбитом состоянии, совершенно одну, иначе бы нанес вред своей репутации. Ненадежный Верхний – это приговор.

– Все позади. – Я обнял ее и зарылся пальцами в светлые пряди. Целовал соленую кожу, гладил по плечам. – Ты усвоила урок. Ты стала лучше. Я горжусь тобой.

Она тряслась в моих руках, и я должен был испытывать отвращение к себе, раз довел хрупкую девушку до подобного состояния. Но она не была хрупкой девушкой. Она была сабмиссивом, не больше и не меньше. Поэтому я не пытался узнать ее имя, так же как она не знала мое. В анкете она написала «Нижняя03», и я принял ее желание сохранить анонимность.

– Хочешь принять душ? – спросил, когда она успокоилась.

Помотала головой. Пальцами она стискивала ткань моей рубашки, и я не отстранялся. Я дал нижней время выплакаться и прийти себя. А когда она отстранилась, поблагодарила за сессию и оделась, я ушел, не сказав ни слова.

Что за дерьмо? Сессия оказалась пресной. Было и подчинение, и возможность проявить свой садизм – безнаказанно и с фантазией, но я не чувствовал себя удовлетворенным.

В такси меня вновь накрыло возбуждение. Я хотел ощутить схватку, борьбу… Помассировав виски, уставился в окно на вечерний город. Как мне поступить? Снова подрочить на фотографии? Склонить Пат на свою сторону? Нет. Это абсолютно исключено. Не только потому, что Дерек оторвет мне голову. Патриция не создана для Темы. Мне меньше всего хотелось видеть ее сломленной, а люди ломаются, если делают то, что противоречит их желаниям. Гордость, несмотря на унизительную работу, храбрость, несмотря на неудачи, – это то, за что я уважал Пат. Сила в ней не исчезнет. Точно не из-за меня.

Я вышел из такси и направился в сторону дома. Представил Кошечку на кухне: она танцует под современные хиты, осквернив мою квартиру безвкусной музыкой, и печет сладкие булочки. Вновь вспомнил, какой сладкой была она… Ее тело, губы, смех. Патриция Болдуин – самое пугающее и прекрасное, что есть в моей жизни. Вероятно, мне следует напиться, чтобы ее взять. Силой? Если бы… Парадокс, но я, садист, требовал от женщин активного согласия. Мне не нужны проблемы с законом.

Поднимаясь по лестнице, я потер ширинку и успокоил член, а следом коснулся грудной клетки, чтобы понять, забилось ли сердце чаще. Пульс ровный. Такой же, как и мои планы на будущее. Нельзя забывать о главной цели. Есть кое-что важнее минутных удовольствий.

Прежде чем войти в квартиру и надеть маску беспечного шута, я погрузился в воспоминания. На мой взгляд, более унизительные, чем пытки, которым я подвергал сабмиссивов. По крайней мере, так было для меня.

Армия стала моим спасением. Благодаря двойному гражданству я смог попасть в морскую пехоту. Много лет я жил будто в коконе, и реальный мир казался дурным сном. Но знакомство с Дереком все изменило. Впервые за девять лет я позвонил маме и около получаса слушал ее рыдания – она думала, что я погиб. Но приехать домой я не решился: из Англии я сбежал, когда узнал, что не родной своему отцу, и он в сердцах крикнул, что ненавидит меня и не отдаст наследство. Конечно, мы никогда не были похожи внешне, а также совсем не ладили, но я наивно надеялся, что пошел рыжим цветом волос в каких-то дальних родственников. После армии я путешествовал, преподавал БДСМ и был на связи с Дереком: он в то время изучал зарубежную литературу.

Созванивался я и с мамой, просто чтобы убедиться – у нее все хорошо. Однажды мама позвонила и сказала, что у отца нашли неизлечимую болезнь. Ему осталось не более пяти лет, самое время прийти на покаяние и забыть все обиды. Не то чтобы я хотел, но…

– Он хочет вернуть тебя в завещание. Вернее, хочет, чтобы все досталось тебе.

После этих слов я не думал ни минуты. Взял билеты и приехал в Лондон. И вот я стою здесь, в отцовском доме, и озираюсь по сторонам. Вижу картины именитых художников – разумеется, подлинники, – бархатные ковры, дорогие скульптуры… Не вписываюсь в застиранных джинсах и в пиджаке на размер меньше. Успокаиваю себя, что приехал не по доброте душевной, а с единственной целью – забрать то, что по праву принадлежит мне.

Слышу стук трости по мраморному полу. В кабинет заходит скрюченный мужчина. Едва узнаю Джозефа Голдмана. Когда-то он смотрел на меня свысока, впиваясь взглядом голубых глаз, словно коршун, и усмехаясь тонкими губами, как победитель по жизни. Теперь передо мной немощный старик. Его угольно-черные волосы поредели, а кожа высохла.

Отец садится в кресло и говорит:

– Здравствуй, сын.

– Святые угодники, – вскидываю левую бровь, – теперь я – сын?

Отец игнорирует мой сарказм.

Задаю вопрос, терзавший меня весь путь до Лондона: