Нижняя половина ее лица стала розовой, но слегка заостренный подбородок поднялся, стоически выпячиваясь. Она поднялась одновременно с Тони. Ее спутница потянулась к цепям и застежкам, но Дева добралась до них первой.

У меня по коже пробежал холодок, когда я увидел, как она быстрыми, отрывистыми движениями расстегивает цепи. Материал ослаб, затем соскользнул. Тони поймала его, снимая вуаль.

Тогда мне открылась вся верхняя часть ее лица.

Оно было овальной формы, скулы, высокие и четкие, одна бровь — смелая и естественно изогнутая. Рыжие волосы, которые я мельком видел в «Красной жемчужине», были заплетены в какой-то сложный узел, на создание которого, похоже, ушло слишком много времени. После снятия вуали и в хорошо освещенной комнате пряди сверкали глубоким красно-винным оттенком. Ее лицо было выразительным.

Красивым.

Одна сторона ее губ приподнялась, когда она смотрела на герцога. Совсем чуть-чуть, слабая улыбка, но у меня сжался живот.

Тони вернулась на свое место и придержала вуаль, пока Дева смотрела на меня.

Полностью.

И я увидел.

Полные губы. Упрямый подбородок и резкий изгиб челюсти. Ее нос опускался к переносице, а кончик был слегка вздернут. Обе брови имели естественную дугу, обрамляя ясные зеленые глаза.

На этом сходство между двумя сторонами лица заканчивалось.

На ней остался синяк от удара Джерико, который вряд ли был заметен кому-то еще, а также неровная полоска плоти, розовая, чуть бледнее ее кожи. Она начиналась ниже линии роста волос и проходила по виску, чертовски близко к левому глазу, а затем заканчивалась у переносицы. Более короткая, давно зажившая борозда пересекала левую сторону лба и бровь, проходя по дуге. И снова чертовски близко к изумрудному глазу.

Боже мой, как же ей повезло, что у нее остались оба глаза. Но боль, которую причиняли раны, оставившие эти шрамы… Она должна была быть невыносимой. Особенно такие. Потому что я знал, что стало причиной этих шрамов. Жаждущий. Я чувствовал, как эти когти впиваются в мое тело, больше раз, чем я мог сосчитать, но разница была лишь в том, что моя плоть почти всегда заживала. А у смертного — нет. Но, черт возьми. Какую внутреннюю силу она должна была иметь, чтобы пережить такое нападение, просто невозможно представить.

У Девы была сила. Внутренняя сила, которой не было у многих. А еще она была… черт меня побери. Она была прекрасна.

И эти две вещи казались проблемой. Большой проблемой.

Когда я продолжал смотреть на нее, по ее щекам поползли розовые пятна. Ее нижняя губа дрогнула, прежде чем она сжала обе. Наши глаза встретились. Ее взгляд был непоколебим, и невозможно было игнорировать ее очевидный дискомфорт. Я не понимал этого. Она была прекрасна, и эти шрамы ничуть не портили ее. Более того, они даже добавляли ей привлекательности, но…

Но она жила в мире Вознесенных.

В мире, где безупречная красота была желанна и почитаема. В мире, где некоторые могли видеть только недостатки, но не все. Даже не все Вознесенные видели только шрамы. Но те, кто видел…

Внезапно я понял, почему герцог так отозвался о моем интересе к Деве. Я понял, что эта чертова мерзкая готовность в его взгляде и улыбке — потому что он тоже видел, как ей не по себе. Все в этом чертовом зале видели. Но он упивался этим.

— Она действительно уникальна, — приятно отметил герцог Тирман. — Не правда ли? Половина ее лица — шедевр, — продолжал он, вызвав у нее дрожь. — Другая половина — кошмар.

На мгновение я перестал видеть ее, хотя и не отводил глаз. Все, что я видел в своем сознании, это герцог и мой кулак, наносящий множественные удары по его поганому лицу. Я видел, как вырываю ему язык и засовываю его в глотку, чтобы он задохнулся. Его комментарии были излишни. Герцог был чертовски ненужным.

— Шрамы — не кошмар, — сказала герцогиня. — Они… они просто плохое воспоминание.

Они не были ни кошмаром, ни плохим воспоминанием. Они были доказательством того, что она пережила. Знаки силы. Ни с ними, ни с ней не было ничего плохого.

Я шагнул вперед, совершенно не обращая внимания на эти комментарии.

— Обе половины прекрасны, как и единое целое.

Губы Девы разошлись в резком вдохе, когда она увидела, как я положил руку на эфес своего меча. Я поклонился, не сводя с нее взгляда, и произнес клятву, данную королевскими гвардейцами, которую Янсен поручил мне произнести ранее, — клятву, которую я уже знал, поскольку она была частью тех, что произносят король и королева Атлантии перед своими подданными.

— Своим мечом и своей жизнью я клянусь оберегать тебя, Пенеллаф.