— Они назвали себя Вознесенными, использовали наших богов, которые давно уснули, как причину, по которой они стали такими, какими стали. За сотни лет, прошедших с тех пор, им удалось вытравить из истории правду о том, что подавляющее большинство смертных на самом деле сражались вместе с атлантийцами против общей угрозы — вампиров.

— Все это звучит неправдоподобно, — сказала Поппи через мгновение.

— Полагаю, трудно поверить, что ты принадлежишь к обществу чудовищ-убийц, которые во время Ритуала забирают себе в пищу третьих дочерей и сыновей. И если они не высасывают их досуха, они становятся…

— Что?

Задыхалась она.

— Ты все это время говорил мне только неправду, но теперь ты зашел слишком далеко.

Покачав головой, я наложил повязку на ее рану, прижав ее края, чтобы она оставалась на месте.

— Я не говорил тебе ничего, кроме правды.

Я откинулся назад.

— Как и тот человек, который бросил руку Жаждущего.

Она села, опустив рубашку.

— Ты утверждаешь, что те, кто отдан на службу богам, теперь Жаждущие?

— Почему, по-твоему, Храмы недоступны никому, кроме Вознесенных и тех, кого они контролируют, например, жрецов и жриц?

— Потому что это священные места, которые даже большинство Вознесенных не посещают.

— Ты видела хоть одного ребенка, которого отдали? Хотя бы одного, принцесса? — Надавил я на нее. — Ты знаешь кого-нибудь, кроме жреца, жрицы или Вознесенного, кто утверждал бы, что видел такого ребенка? Ты умна. Ты знаешь, что никто не видел. Это потому, что большинство из них умерло еще до того, как научилось говорить.

Она начала отрицать это.

— Вампирам нужен источник пищи, принцесса, который не вызывал бы подозрений. Что может быть лучше, чем убедить целое королевство отдать своих детей под предлогом почитания богов? Они создали вокруг этого целую религию, и братья будут ополчаться на братьев, если кто-то из них откажется отдать своего ребенка, — сказал я ей. — Они одурачили целое королевство, использовали страх перед тем, что они создали, против людей. И это еще не все. Тебе никогда не казалось странным, что многие маленькие дети умирают в одночасье от загадочной болезни крови? Как, например, семья Тулис, потерявшая от нее первого и второго ребенка? Не каждый Вознесенный может придерживаться строгой диеты. Жажда крови для вампира — вполне реальная, распространенная проблема. Они — ночные воры, крадущие детей, жен и мужей.

— Ты действительно думаешь, что я во все это поверю? — Потребовала Поппи. — Что атлантийцы невиновны, а все, чему меня учили — ложь?

— Не особенно, но попробовать стоило, — сказал я, понимая, что она не сразу поверит.

Ей придется посидеть с этим. Я просто надеялся, что у нас достаточно времени.

— Мы не невиновны во всех преступлениях…

— Например, в убийствах и похищениях? — Бросила Поппи.

— В том числе и в этом, — признал я. — Ты не хочешь верить в то, что я говорю. Не потому, что это звучит слишком глупо, чтобы в это поверить, а потому, что есть вещи, в которых ты теперь сомневаешься. Потому что это означает, что твой драгоценный брат питается невинными…

Поппи замахнулась на меня, волоча цепь по полу.

Я поймал ее руку в дюйме от своей челюсти. Я скрутил ее, заставив отвернуться от меня. Прижав ее спиной к своей груди, я перехватил одну ее руку и поймал другую. Из ее уст вырвался звук чистого разочарования, когда она подняла ногу.

— Не надо, — предупредил я, прижавшись ртом к ее уху.

Поппи, конечно, не послушалась.

Я хрюкнул, когда ее нога соприкоснулась с моей голенью, и, вероятно, на ней образовался синяк, как у Киерана. Огромная часть меня была более чем впечатлена ее упорством. Черт возьми, это заводило — ее готовность бороться за выход. Ее сила. Но у нас не было для этого целого дня.

Двигаясь слишком быстро, чтобы она успела среагировать, я крутанул ее и сделал несколько шагов. Зажав ее между стеной и мной, я был… несколько уверен, что она не сможет меня ударить.

— Я сказал, не надо, — повторил я, прижимаясь ртом к ее виску. — Я серьезно, принцесса. Я не хочу причинять тебе боль.

— Не хочешь? Ты уже причинил боль…, — оборвала себя Поппи.

— Что?

Я убрал ее руку от живота и раны, которую только что закрыл, и приложил ее ладонь к стене. Она не ответила мне, и я понял, что она думает о том, как меня убрать. Это, опять же, было восхитительно и возбуждающе, но в то же время бессмысленно.

Я сдвинул голову и прижался щекой к ее щеке.

— Ты же знаешь, что не можешь причинить мне серьезного вреда, — сказал я.

Каждый мускул ее тела напрягся.

— Тогда почему я прикована?

— Потому что получать удары ногами, кулаками или когтями все равно не очень приятно, — проворчал я. — И, хотя остальным приказано не трогать тебя, это не значит, что они будут так же терпимы, как я.

— Терпимы?

Она попыталась оттолкнуться от стены — попытка была ключевым словом здесь.

— Ты называешь это терпимостью?