— Открой глаза, Поппи. Давай.

Я вырвал кинжал из ее руки и позволил ему упасть на пол. То, что она так цеплялась за него, чертовски задело меня. Моя рука дрожала, когда я взял ее за подбородок.

— Мне нужно, чтобы ты открыла глаза.

Я втянул рваный воздух, наблюдая, как ее кровь продолжает течь между пальцами Киерана. Все было плохо. Рана была глубокой, и никто здесь не мог залечить ее бальзамом и повязкой. Она… Проклятые боги, она собиралась — нет, я этого не допущу.

— Пожалуйста, — потребовал я, умоляя, на самом деле.

Кожа вокруг ее глаз напряглась. Густые ресницы затрепетали, затем поднялись.

— А вот и ты.

Я заставил себя улыбнуться, потому что не хотел, чтобы она испугалась. Я не хотел, чтобы она увидела то, что я знал. Я не хотел, чтобы это воспоминание добавилось к ее другим ужасным воспоминаниям, потому что она переживет это. Я понял это, как только услышал вой вольвена.

— Больно, — прошептала она.

— Я знаю.

Вздрогнув, я выдержал ее взгляд.

— Я все исправлю. Я сделаю так, чтобы боль ушла. Я сделаю так, что все пройдет. У тебя больше не будет ни одного шрама.

Ее грудь зашевелилась при неглубоком вдохе.

— Я… я умираю.

— Нет, не умираешь, — прорычал я, и ужас перешел в страх. — Ты не можешь умереть. Я этого не допущу.

Не было никаких колебаний. Никаких раздумий, когда я поднял запястье ко рту и глубоко укусил. Поппи вскрикнула, и Киеран отдернул руку от ее раны, оступившись на шаг, когда кровь коснулась моего языка. Я разорвал свою плоть.

Я увидел, как на ее лице промелькнуло выражение беспокойства.

— Я умираю идиоткой, — прошептала Поппи.

Подняв запястье, я нахмурился.

— Ты не умрешь, все будет хорошо. Мне просто нужно, чтобы ты выпила.

Киеран застыл на месте.

— Кастил, ты…?

— Я точно знаю, что делаю, и мне не нужно ни твое мнение, ни твой совет.

Кровь потекла по моей руке.

— А я не нуждаюсь ни в том, ни в другом.

Он понял смысл сказанного и замолчал.

А вот Поппи — нет. Она попыталась отстраниться.

— Нет, — прохрипела она. — Нет.

Я прижал ее к себе.

— Ты должна. Ты умрешь, если не сделаешь этого.

— Я лучше… умру, чем превращусь в монстра, — поклялась она.

— В монстра?

Я рассмеялся над этой нелепостью.

— Поппи, я уже рассказал тебе правду о Жаждущих. Это поможет тебе.

Она отвернулась от меня.

В моей груди образовалась пустота.

— Ты сделаешь это. Ты будешь пить. Ты будешь жить. Сделай этот выбор, принцесса.

Мой голос стал гуще.

— Не заставляй меня делать его за тебя.

Она слабо покачала головой, все еще пытаясь освободиться.

Черт, не было времени спорить с ней, пытаться убедить ее в том, во что она не верит. Я дал ей выбор. Она не дала мне никакого.

— Пенеллаф.

Я произнес ее имя, призывая эфир из глубины души. Он потек по моим венам и наполнил мой голос силой богов.

— Посмотри на меня.

Медленно ее взгляд встретился с моим. Ее губы разошлись.

— Пей, — приказал я, с силой надавливая на нее, когда поднес запястье к ее рту. — Пей из меня.

Капля крови упала с моей руки на ее губы. Она скользнула между ними, и она слегка дернулась. Я прижал запястье к ее рту. Моя кровь просочилась внутрь, покрыла ее язык, потекла по горлу, но я затаил дыхание и ждал.

Поппи сглотнула.

— Вот и все, — прохрипел я. — Пей.

Эти зеленые глаза впились в мои, пока она пила, втягивая в себя мою кровь. Она не отворачивалась, глотая снова и снова, даже после того, как я ослабил принуждение, отпустив ее. Она пила из меня сама, и отвращение к этому прошло, как только она почувствовала вкус моей крови. Все было не так, как она ожидала.

Глаза Поппи закрылись, когда ее пальцы вцепились в мое предплечье, но я не закрыл свои. Я пристально наблюдал за ней, смутно осознавая, что Киеран тихо вышел из комнаты. Пока она питалась, были только мы. Я сосредоточился на ее дыхании и пульсе. И то, и другое усиливалось и успокаивалось, ее перегруженное сердце становилось сильнее по мере того, как я очищал свой разум от ярости и ужаса. Я не хотел, чтобы она уловила что-то из этого. Я хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Ее упорные потягивания к моему запястью стали почти вялыми, и все равно она брала мою кровь, жадно. Я откинул голову на стену. Почему-то я подумал о Страудском море, о том, каким оно показалось мне, когда я выбирался из туннелей. Солнце больно резало глаза после долгого пребывания под землей, но даже несмотря на жжение и слезы, я не мог отвести взгляд от сверкающих голубых вод. Пенс был прав. Море Страуда было прекрасным.