Тогда Поппи рассмеялась — смех был коротким и полным удивления, но громким и настоящим. И я был рад, что она рассмеялась, но в этой жрице не было ничего смешного.

— Тебе не следовало бы так говорить, — сказала она, ее голос стал более легким.

— Да, я знаю.

— Но тебе все равно?

— Именно.

— Должно быть, это удивительное чувство — не беспокоиться.

Тоска в ее голосе привлекла мой взгляд и вызвала давление в груди.

— Хотелось бы мне, чтобы ты знала это чувство.

Ее голова, закрытая капюшоном, наклонилась ко мне, а затем снова повернулась вперед. Между нами воцарилось молчание, и это было нехорошо, потому что я подумал о том, что Поппи разрешалось читать только определённые вещи, как будто она была ребёнком или, ей не доверяли выбирать самостоятельно. Воистину, не было ничего, что бы не контролировали Вознесенные, когда дело касалось ее.

Ну, это было не совсем так. То, что мы прогуливались по Роще после того, как она улизнула, было доказательством, как и то, что она украла для себя время в «Красной жемчужине». Но это были лишь минуты, которые она провела здесь и там на протяжении многих лет.

Это было неправильно.

Но все изменится, когда…

Я остановил себя, затылок зачесался. Что изменится для нее, когда я получу то, что хочу? Она снова окажется с этими чудовищами, фальшивыми королевой и королем. Ее жизнь вернется к прежней, а возможно, станет еще более суровой, пока Кровавая Корона будет искать еще больше атлантийской крови, чтобы завершить свое Вознесение. По крайней мере, до тех пор, пока их не остановят. Единственное, что изменится, так это то, где будет находиться ее позолоченная клетка, и она больше не будет подчиняться герцогу. Впрочем, в столице были и куда более страшные Вознесенные. Это я знал точно.

Я смотрел на ее фигуру в капюшоне, и сердце мое колотилось. Как она отреагирует, когда узнает правду о Вознесенных — о своей драгоценной королеве Илеане? В конце концов она узнает правду, и скорее рано, чем поздно. Основываясь на том, что я уже знал, я не думал, что она будет продолжать играть в шараду, которую Вознесенные создали для нее. Но что с того?

Я мог бы предоставить ей выбор, когда у меня будет Малик, не так ли? Позволить ей остаться с нами. Сделать это было бы непросто и сопряжено с целым рядом рисков, которые не нужны ни мне, ни моим людям. Они подписались на освобождение Малика. А не для освобождения его и Девы. А мой народ примет ее? Скорее всего, нет. Атлантийцы могут затаить обиду на самого лучшего из них.

Черт. Сейчас было не время думать обо всем этом.

— Есть кое-что, что мне интересно.

Заметив несколько низко свисающих веток, я переместился так, чтобы идти слева от нее.

— Что ты делаешь каждое утро?

— Мою ежедневную молитву.

Ее голова с капюшоном наклонилась в мою сторону.

— И завтракаю.

Я протянул руку и придержал одну из веток, чтобы она могла пройти под ней.

— Ты рассердишься, если я скажу, что не верю тебе?

Поппи надулась.

— Я не давала тебе повода не верить моим словам.

— Правда? — Проворчал я, поднимая еще одну ветку. — Думаю, я знаю.

— Знаешь?

— Мне нужно задать всего один вопрос, чтобы убедиться в этом, — сказал я, когда мы пересеклись под ветвями.

Полосы лунного света пронзали темноту вокруг нас.

— А Виктер случайно не находится с тобой во время твоих… молитв?

Поппи ничего не ответила.

Я улыбнулся, получив ответ без ее подтверждения. Скорее всего, она тренировалась пользоваться кинжалом и сражаться, когда была с ним.

— Я и сама хотела кое-что узнать, — сказала она, сложив обе руки над книгой, словно опасаясь, что я снова выхвачу ее у нее. — О тебе.

— Да. Я нахожу женщин, которые могут орудовать кинжалом и чуть не сбили меня с ног, чрезвычайно привлекательными, — ответил я, бросив взгляд в ее сторону. — И возбуждающими.

Она тихонько вдохнула и споткнулась о что-то в листве. Я поймал ее за руку, поддерживая.

— Я не собирался спрашивать об этом.

Она быстро пришла в себя и прочистила горло.

— Но это правда.

— Это меня нисколько не волнует.

Маленькая лгунья. Моя рука соскользнула с ее плаща.

— Что ты хотела узнать?

Она снова замолчала на несколько мгновений.

— Ты… ты назвал меня Поппи там, в Атенеуме.

Назвал?

— Ты называл меня Пенеллаф, — продолжала она. — Почему?

— Тебя это беспокоит? — Спросил я.

— Нет.

Она посмотрела на меня из-под капюшона.

— Ты не ответил на вопрос.

Я не мог ответить на вопрос. Черт, я даже не понял, что назвал ее Поппи. Или что я теперь так о ней думаю. Я нахмурился. Это не имело значения. Имя — это просто имя.

— Я не знаю, почему.

Я вспомнил слова Тони.