Я кивнул, припомнив Лиат, меч из крови, бледную маску и еще более бледные глаза в ее прорезях. Сангвиманты. Вампиры древней крови. Внутри одной загадки, как обычно, скрывалась другая. Я опустил взгляд на семиконечную звезду у себя на ладони, на жилы под кожей.

– Все это может оказаться брехней. А все, кто играет в эту игру, дураками. Думаю, правду мы узнаем, когда дойдем до Сан-Мишона. В его библиотеке полно лживых и безумных книг, но есть и правдивые. Мы с Астрид кое-какие из них отыскали. Когда были молоды.

– Эсани, – пробормотала Диор.

Я бросил злой взгляд на лежавший рядом меч.

– Много болтаешь, Пью.

– Мне кажется, ей одиноко, – улыбнулась Диор. – Посиди-ка весь день в ножнах.

– Прямо сердце кровью обливается. – Я швырнул снегом в посеребренную даму. – А заодно желудок.

– Не может же это быть совпадением. Пятый род вампиров, названный почти так же, как и дочь Мишон. Эсан – вера. Эсани – отступники.

– Ну, не знаю, Диор. Мы несколько лет копались в библиотеке вместе с Астрид и Хлоей, но нашли почти одни безумные записи. Моя кровь наделена силой, и я освоил парочку трюков. Если удастся схватить Дантона за глотку, пока я буду полон сил, то он за все заплатит. Но, правду сказать, моя кровь не больно-то повлияла на мою жизнь. Астрид говорила, что за это она гордится мной больше всего. Я рос среди Дивоков, Честейнов и Илонов и поднялся выше всех, – я похлопал по жилам на запястье, – не поэтому.

Ударил себя кулаком в грудь.

– А вот поэтому.

– Освети этот мир, – улыбнулась Диор.

Я кивнул.

– Лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем.

Диор улеглась возле костра, подстелив под себя плащ и завернувшись в кафтан. Пепельно-белая челка упала ей на глаза цвета утерянного неба. Ручонки у нее были ловкие, плечи тощие, зато в жилах текла кровь сраного мертвого божка.

– Расскажи о своей дочери, – тихо попросила Диор.

– Спи давай, Лашанс.

– Усну еще, – улыбнулась она, закрыв глаза. – Но мне нравится твой голос. Прокуренный. Успокаивает.

Я посмотрел на имя, вытатуированное у меня на пальцах. Затянулся и выпустил облачко алого дыма.

– Что бы ты хотела узнать?

– Что угодно. Какой у нее любимый цвет?

– Голубой. Вода вокруг нашего дома в иной день почти голубела.

– Вы живете на реке?

Я покачал головой.

– На маяке. У южного побережья. С луной наступали приливы, скрывая перешеек, ведущий к берегу. Ничто не могло подобраться к нам ночью

– Умно.

– Со мной случается.

– Ей там нравится?

– Надеюсь. Это на юге. За Алетом. Иногда по весне цветы цветут.

– Ни разу в жизни цветов не видела, – со вздохом призналась Диор. – А какой у нее любимый?

Запах, который уловила раньше Диор, теперь ощущался сильнее. Если честно, он весь день нас преследовал, точно тень или призрак. За пределами круга света я разглядел силуэт, который хорошо знал. Он выделялся на фоне поваленных деревьев, этих мертвых императоров, что плесневели в своих холодных могилах.

– Габи? – позвала Диор.

– Что?

– Какой у Пейшенс любимый цветок?

– Ландыши. Как и у матери.

– Ты по ним, поди, тоскуешь?

Я покачал головой.

– Скоро я к ним вернусь.

– Прости, – вздохнула она, – что увела тебя от них.

– Хватит болтовни, девочка. Спи уже.

Диор свернулась под кафтаном, лицом к костру, а я сидел на холоде, глядя в глаза, что следили за мной. Теперь я видел ее яснее, уже не черную тень, но бледную: фарфоровая кожа в обрамлении каскада черных волос – мягких, точно шелк, и густых, словно дым. Она молча ждала, пока дыхание девочки станет мерным и спокойным, глядя, как ее грудь вздымается и опадает в мирном ритме сна.

Затем уплыла назад, глубже во тьму.

Я встал и последовал за нею.

Она напала со спины, впечатав меня в крошащийся ствол дуба футах в пятидесяти от стоянки. Света костра еще хватало, и я разглядел черный кремень ее глаз; она была сильна и сурова, точно буря в небе. Впилась губами в мои, и я задел острые лезвия у нее во рту. Она с волчьим рычанием прижалась ко мне нагим телом. Шепнула:

– Мой лев.

Прикусила мне губу и принялась расстегивать пальто, потом взялась за блузу, запустила под нее руки, пальцами прошлась по мускулам и татуировкам. Тихонько зашипела, когда обожгла холодные пальцы о серебро, и погрузила ногти в мою кожу.

– Поранишься, – предупредил я шепотом.

– Немного боли никому не повредит, – выдохнула она.

Потом снова, зарываясь в мои волосы, поцеловала меня, как солнце когда-то целовало ландыши, росшие вокруг нашего дома. Дымящимися губами она коснулась серебра в чернилах у меня на шее, груди, ногтями скользнула по животу вниз и взялась за пряжку ремня, расстегнула ее. Медленно, очень медленно опустилась на колени.

– Стой, – взмолился я. – Прошу тебя.

Она подняла взгляд: зрачки так расширились от голода, что глаза казались черными.

– Мне тебя не хватало.