Захрустел под копытами наст, и я, убрав с лица волосы, увидел, как к нам по замерзшему берегу неспешно поднимается Шлюха – слегка промокшая, немного потрясенная, но в целом нисколько не потрепанная.

– Видит Бог, – вздохнул я, – ты самая везучая сучка из всех, что я встречал.

Тут мы с Диор переглянулись: нам обоим одновременно пришла в голову одна и та же мысль.

– Вот же оно! – вскричала девчонка.

– Вот же оно… – Я кивнул и, хромая, подошел к кобыле, почесал окровавленной рукой у нее за ухом, а Диор обняла ее за шею.

– Фортуна.

– Текучее от твердого отделяет всего один градус. Это разница между водой и льдом. Но тот, кто вырос в самых холодных краях, знает, какие перемены несет с собой зимосерд и как меняются вместе с ним люди. Хмурые дни становятся еще смурнее, суровые ночи приносят еще более суровые мысли. Меняется пейзаж вокруг, а вместе с ним и пределы твоего духа. Тьма давит сильнее, когда одежда на тебе промокла от талого снега. Когда борода так спеклась на морозе, что больно улыбаться, и смеха лучше избегать. Если весна цветет, осень все покрывает ржой, то что делает зима?

Зима кусает.

Спустя десять дней мы вступили в северные леса. Там всюду царила темень, и нас будто кололо ножами. Мрак освещали призрачным голубоватым сиянием заросли зверомора. Все покрывали пустулы нищепуза, неровные побеги тенеспина. Ведя Диор и Фортуну по искаженному лесу, я превратился в тугой комок нервов и был готов сорваться.

Чем глубже мы забирались, тем сильнее поражал меня этот поворот судьбы: из всех людей в мире именно мне выпало вести эту девчонку в безопасное место; и шанс спасти империю достался тоже мне, тому, от кого эта империя уже давно отвернулась. Как именно кровь Диор спасет мир, я не знал. Хотел только уберечь девочку и потому ночам почти не спал, сжимая в руках Пьющую Пепел и бдя над отдыхающей Диор. Стоило в чаще хрустнуть веточке, и мой пульс учащался. Во тьме огоньками свеч мелькали чьи-то глаза и гасли, стоило на них посмотреть. Утром вокруг стоянки в снегу мы находили следы. Может, то приходили волки… только пальцев у них было многовато, да и пахли отпечатки лап гнилью и серой.

На двенадцатый день мы набрели на опушку, в середине которой росло древнее дерево. Ветви его гнулись под весом… мертвых тел; кое-какие были еще свеженькие. Прочие деревья тянулись к нему, сплетаясь, словно сложили руки в молитве; наросты душильника свисали с них, точно волосы, скрывающие опущенные лица. Краем уха можно было услышать просьбы. Я готов был поклясться: дерево обратилось ко мне, когда мы проходили мимо. Сирша не соврала, предупредив, что на севере Скверна куда страшней, чем на юге. Вот только она и половины всего не раскрыла.

Диор вздрогнула, озираясь.

– А ты еще удивляешься, чего я из города не вылезала.

– Нет, – ответил я. – Нет, совсем не удивляюсь.

– Зря мы, наверное, сюда пришли.

– Ну, только меня винить не надо, – прошептал я.

– Это почему же?

– Да потому что… мне бы не хотелось этого.

«Поразительный ответ».

Я зло посмотрел на меч у себя в руке.

– Ты, сучка такая, проткнула меня. На твоем месте я бы еще пару деньков помалкивал.

«Извинения тебе я принесла. О ч-ч-чем еще ты просишь?»

– Может, сука, так больше не делать?

«Уж в этом… м-м-могу поклясться».

– Чуешь запах? – спросила Диор.

Я задрал нос по ветру и кивнул.

– Смерть.

На ночь мы устроились под деревом, похожим на плачущую женщину, что прятала лицо в ладонях. Привязали к нему Фортуну. Небо было черным, как грех, снег шел неумолимо; ветер завывал в кривых ветвях, скрипучих сучьях и могилах королей, которые когда-то, еще пока все цвело и жило, правили этими землями.

После невеселого ужина, когда мы сидели и дрожали, я выкурил красную трубку. Ночь кругом кипела жизнью, и все мои чувства работали на пределе: я улавливал нотки тлена, перемешанные с запахами дюжины разновидностей грибов, едва заметные угольки странной дикой звериной жизни, кровь Диор. Но из-за них пробивался едва уловимый, легкий, точно шепот…

– Тебе надо передохнуть, – сказал я. – Разбужу, когда придет твое время дежурить.

– Обещаешь? – хмуро спросила девица. – А то прошлой ночью не разбудил.

– Тебе сон был нужнее. Нелегкая эта работа – быть спасителем империи.

– Спасителем… – фыркнула Диор.

Девчонка закусила губу, глядя в потрескивающее пламя остекленевшим взглядом.

– Ты правда веришь, что будет так, как говорила Хлоя? Заявимся мы в Сан-Мишон, пробормочем пару фраз из пыльной книги – и ура, au revoir, мертводень?

– Понятия не имею, – вздохнул я. – Но кто-нибудь не столь циничный напомнил бы, что Вечный Король точно видит в тебе угрозу, раз отправил в погоню за тобой своего сына.

– Как и та сука в маске, с которой ты дрался в Сан-Гийоме. – Диор обкусила неровный ноготь и сплюнула в огонь. – Она как будто знала что-то.