Диор вопила, я орал: «ДЕРЖИСЬ!» Мы полетели в усыпанную снегом тьму. Я крепко ухватил девчонку поперек талии и развернулся вместе с ней, когда нас выбросило из седла. Бедняжка Фортуна снова заржала. Я же закрыл собой Диор и ахнул, когда мы врезались в покров – неровный и колючий, он затрещал и закружил нас. Что-то врезалось мне в голову, сломалось – то были ветки лысой сосны, которые мы ломали одну за другой. Меня пронзало и секло, но я не разжимал рук и не отпускал Диор. Вот она ахнула, нас снова развернуло; моя нога угодила между веток и переломилась надвое; я заорал, от боли, перед глазами стало красным-красно, а мир вокруг вращался так, что ничего не было видно. Наконец мы грянулись оземь, в глубокий свежий сугроб.

Все горело. От боли перед глазами полыхали огни всех цветов, какие только есть в этом мире. Из сломанного бедра, пропоров штанину, торчала кость – зазубренный и поблескивающий красным кусок ноги. Кровь у меня была в глазах и во рту. Нас окружали темень и стужа, а сердце пронзило страхом, когда я осознал, что все еще прижимаю к себе девчонку. В отчаянии позвал ее:

– Диор? Диор!

Она не двигалась. Волосы – уже не пепельные, а красные – разметались у нее по лицу. Ей рассекло бровь, но все же она еще дышала. Тогда я закрыл глаза и, содрогаясь от облегчения, прижал ее к себе покрепче. Мы глубоко ушли в сугроб, и ветер пел над нами погребальную песню. Я огляделся; в нос ударил сильный запах смерти, и в двадцати ярдах от нас я увидел ее – нашу бедную Фортуну. Она лежала бесформенной кучей в снегу.

Глянув вверх, я не увидел края обрыва. Не знал, с какой высоты мы рухнули и отстала ли погоня. Кругом стояли только худой кустарник да сухие сосны: ни прокаженной чащи, ни горящих глаз, а значит, мы наконец-то вырвались из оскверненной глуши. Но даже если страшилища больше не гнались за нами, смерть все еще висела над душой.

Из сломанной ноги торчала, пронзив мясо, кость. Я ее, конечно, вправлю, но на исцеление уйдет время – время, которого у нас нет. Ночь чернела, и вокруг нас замерзала моя кровь. У меня не вышло бы развести костер, и негде было укрыться.

Я нашарил трубку и закурил; после первой же затяжки мысли понеслись вскачь. Потом я стянул перчатки и, стиснув зубы, задыхаясь, принялся заталкивать кусок кости на место. Боль ослепляла, руки дрожали, пока я запихивал ее назад. Сквозь завывание ветра я расслышал неровный и утробный крик – оказалось, это заорал, соединив две сломанные половинки кости, я сам.

Кровь, ярко-красная, шла уже не так сильно. Я сорвал с себя пояс, прижал ножны с Пьющей Пепел к бедру и как можно туже примотал их к ноге. Дрожащими руками сунул трубку в рот и снова закурил; боль растворялась, точно кровь в воде, а я все прислушивался, нет ли погони – если те твари все еще бегут за нами, они порвут нас на куски.

Тревожиться некогда, сказал я себе. Как и бояться.

Если выбор невелик, делай то немногое, что под силу.

Кривясь от боли, я вцепился в край кафтана Диор и потащил нас поближе к трупу Фортуны. Осмотрел девчонку – нет ли переломов или еще каких ран, но оказалось, своим телом я смягчил удар. Тогда я взял у девицы кинжал, который ранее подарил, и обернулся к погибшей лошади. Она возила нас дольше, чем можно было рассчитывать, оставалась нам другом в темных местах, и меня воротило просить ее о большем. Впрочем, последний раз она еще могла послужить.

– Прости, девочка, – прошептал я. – Жаль, твоя удача так скоро закончилась.

Я вонзил кинжал ей в брюхо, выпуская скользкий поток крови и дерьма. Провел клинком вверх, перепиливая ребра. Из раны вырвался пар, я запустил руки в теплую утробу и там, давясь желчью, ухватился за внутренности, вырвал их – выгреб длинные, свитые кольцами кишки, затем проник в грудину и вынул раздутые мешки легких да бесстрашное сердце… Все это я сложил в высокую дымящуюся на морозе кучу.

Губы у Диор посинели к тому моменту, когда я стянул с нее меха, кафтан, сапоги и бриджи. Плечом и локтем я раздвинул ребра Фортуны и, превозмогая дикую боль в бедре, втащил Диор в единственное укрытие, какое у нас имелось, спеша забрать девчонку с мороза, который бы точно ее прикончил. Весь мокрый, со сбившимся дыханием, я наконец улегся под боком у Фортуны, накрылся ее внутренностями, погладил кобылу по морде и под завывания ветра пробормотал:

– Merci, девочка.

Лучше быть сволочью, чем дураком.

Я лежал в медленно остывающих потрохах и крови. Мне оставалось только ждать, исцеляться и надеяться.

Надеяться, но не молиться.

Я запустил руку в утробу Фортуны и, нащупав там ладонь Диор, сжал ее.

Так, вместе, мы ждали рассвета.

– Рассвет настал, однако зло так и не явилось.

Я кое-как нес свою вахту, пока нога медленно заживала, а холод и усталость грозили утащить меня в сон, от которого я мог уже не проснуться. Буря не стихала, но теперь, когда черное солнце подняло голову, я хотя бы видел получше. Вдалеке заметил широкую темную ленту застывшей реки, змеившуюся среди редких сосенок и упрямого северного кустарника. И вот, глядя на ее мерзлые берега, я наконец понял, где мы.

– Мер… – еле слышно проговорил я.

Бедро все еще болело, но санктус помог костям срастись как надо, и вот я, шатко встав на ноги, огляделся. Десять лет назад я покинул это место: величественные застывшие потоки, заснеженные равнины, тень гор, высившихся далеко на заледенелом севере. Земля, что меня взрастила, зажгла огонь в моей груди и в конце концов выбросила на холод, точно попрошайку.

– Нордлунд, – со вздохом произнес я.

Наконец-то снова дома.