Я прищурился, вглядываясь во мрак за пределами круга света. В черном, промороженном до самых корней лесу снова хрустнуло: нечто крупное, фыркая, брело в нашу сторону через мертвый кустарник. Диор выхватила из костра горящую головню.

– Холоднокровка?

– Нет, – прошептал я. – Оно дышит.

«И не Велленский Зверь хотя бы…»

– Зверь-то зверь, просто другой. У него четыре ноги, не две.

– Еще один олень вроде того, что мы видели? – прошептала Диор.

Я вспомнил оскверненное животное, которое мы повстречали в Лесу Скорби, как у него раскрылась башка, стоило ему заорать девичьим голоском. Сирша предупреждала, что здесь, на севере, Скверна разухабилась сильнее, чем на юге. И хотя мы еще не забрались далеко, я не знал – вдруг это очередной ужас, изъеденный и извращенный Скверной, преследует нас во мраке.

Наконец я разглядел медленно бредущую в нашу сторону тень. Крепче стиснув рукоять Пьющей Пепел, я, невзирая на сдавленные предупреждения Диор, выступил ей навстречу. Выпустил клыки и поднял меч… но тут же его опустил.

– Благая Дева-Матерь, – прошептал я.

– В чем дело? – так же тихо откликнулась Диор.

– Шлюха?

Услышав свою кличку, лошадь заржала и, задрав голову, ударила о землю копытом. Она стояла под снегом, серым пятнышком выделяясь на фоне плотного мрака. Ноги она себе исцарапала о ежевику, грива ее спуталась, а шкура была в грязи. Я же, не веря собственным глазам и хохоча, подошел к ней. Диор, изумленно вскрикнув, бросилась к нам во тьму и обняла Шлю за шею. Кобыла вновь заржала: видать, обрадовалась не меньше.

– Семеро мучеников, как она здесь оказалась?

Я покачал головой, ошарашенный чуть ли не больше девицы.

– Когда я видел эту леди последний раз, она бежала из Сан-Гийома так, будто ей хвост подпалили. Нежить напугала ее, и она, поди, переплыла Вольту. Падлюга несчастная.

– Никакая она тебе не падлюга, следи за речью! – рассердилась Диор. – Идем, милая, поближе к огню. Согреем тебя, хорошо?

Мы отвели лошадь к стоянке, и Диор засуетилась вокруг нее, вычесывая гриву, кормя сушеными грибами из запасов. Я же снова пораженно покачал головой. Эта кобыла и так всегда была вынослива, как десять жеребцов, но выжить, да еще найти потом нас… поистине чудо. И хотя я не слишком уж верил в чудеса, все же бросил один осторожный взгляд на небо, гадая, уж не изменилась ли наша судьба к лучшему.

Габриэль со вздохом посмотрел на огонек лампы.

– Не стоило мне, сука, губу раскатывать.

– Доблесть? – предложила Диор.

– Нет, – отказался я.

– Ладно, тогда как насчет… Отваги?

– Это то же, что и Доблесть.

– Рыцарство?

– Только худшие из дрочил называют лошадь Рыцарством, Диор.

Девчонка закатила глаза.

– Сказал тот, кто назвал свой меч Львиным Когтем.

– Мне тогда пятнадцать было, так чего ты, сука, хотела? – насупился я. – И я уже просил тебя не говорить с Пьющей Пепел о моем детстве. Она большую его часть даже не видела.

– Не хочешь, чтобы Пью говорила о тебе, так и не давай ее мне больше.

– Ну, кто-то же должен будить тебя, когда ты засыпаешь на часах.

– Это случилось-то один раз за две недели, так что не морочь мне сиськи по этому поводу, merci.

Мы удалились от замерзшего берега Вольты, свернув на север к длинной и унылой дороге. За две недели, что мы шли по Оссвею, нам попадались только редкие признаки жизни. Кругом было тихо, только орали свои песни оголодавшие вороны; все застыло, с неба сыпал, кружась вихрями, снег. Мы проезжали мимо скелетов в клетках; покинутых и занятых разжиревшими на трупах крысами деревень; опустевших развалин некогда могучих замков; старых фермерских угодий, которые нынче превратились в братские могилы: тут и там на полях виднелись тела замерзших. Эти земли оставила даже нежить; за нами увязалось всего несколько бродячих порченых, лучшие из которых упокоились у меня в стеклянных флаконах. Бога мы так нигде и не встретили.

И это была империя, за спасение которой я так упорно бился – непреклонно ширящееся море льда и тьмы, где свет человечества все гас и гас. Однако впереди уже маячил Нордлунд, и я знал, что в этом темном море теплятся еще несколько огонечков.

Я стал одалживать Диор Пьющую Пепел, когда девчонка несла караул. Да, работать клинком она не умела, но тот хотя бы не давал ей уснуть посреди вахты, пока я сам наслаждался недолгим отдыхом. Каждую ночь урвать мне удавалось немного, но, сука, и за то я был благодарен. Диор изводила меня днем, не хватало еще сна лишиться.

– А как насчет Геройства? – спросила она.

– Нет.

– Великое Сердце?

– Ужас.

– Если тебе не нравятся мои варианты, предлагай свои, – проворчала девчонка. – Нельзя и дальше называть ее Шлюхой.

– Ты слишком громкая. Знаешь, я предлагаю тебе понизить голос.

– Что, вот так? – на две октавы ниже спросила Диор.

– Она лошадь. Ей насрать, как мы ее зовем.