Я боролся с течением, что несло меня прочь, прижимая ко льду. Поверхность была гладкой, как стекло, не за что уцепиться. Я потянулся за кинжалом и выругался, вспомнив, что сам же отдал его Диор. Сквозь корку льда разглядел смутный силуэт – блеклую тень – и расслышал слабенький голос, заглушаемый стуком испуганно колотящегося сердца. Я где только не побывал, каких только ужасов не навидался, и после всего этого умереть вот так – задохнувшись под каким-то футом льда… Как глупо. Дурак я был, что не выкурил причастия, тогда бы достало сил пробить корку, а так даже кулаков бледнокровки не хватало проделать в ней дырку и выбраться из этой могилы.

Я бил по льду снова и снова, чувствуя, как отдаются удары в серой замерзшей глади. Перед глазами вовсю распускались бутоны черных цветков, прекрасные и лишающие воли. В груди давило и жгло.

Я скользил в нежных объятиях течения. Свет мерк, а пламя гасло. Я утратил надежду, и преисподняя уже манила меня в свое вечное лоно… зато там, наверное, меня хотя бы ждало тепло. Но тут раздался треск, и сквозь черную поволоку я увидел, как раскололся надо мною лед – будто от рухнувшей на него кометы. И хотя в легких не оставалось воздуха, я все же попытался заорать, когда четыре с половиной фута бритвенно-острой метеоритной стали вошли мне в брюхо.

Я резко остановился и, пригвожденный к месту, распахнул в агонии рот. Посреди непроглядной тьмы, окутавшей мой разум, раздался серебристый окрик Пьющей Пепел: «БОРИСЬ!»

Я прищурился и разглядел во мраке, что от клинка по серому фону расходится паутина трещин. Я подумал об Астрид, о Пейшенс и в ярости, разрывая перчатки и сбивая кулаки, врезал по льду раз, другой, третий. При этом я твердил себе:

– Я тут не сдохну.

– Я.

Удар.

– Тут.

Хруст.

– Не сдохну.

Сбитый до кости кулак наконец пробил лед, и кто-то по ту сторону схватил меня за руку. Боль снова полыхнула в животе, когда из меня выдернули меч. Я вцепился в ледяную крышку своего гроба, чувствуя, как горят легкие; лед крошился, пропуская вниз тусклый свет. И вот наконец, отталкиваясь ногами, я оказался наверху, вдыхая благословенный воздух.

– Габриэль! – проорала Диор. – Держись за меня!

Я же мог только отплевываться и кашлять, пронзенный и истекающий кровью, пока девчонка вытаскивала меня, вцепившись в предплечье. Диор лежала на животе, а рядом изо льда торчала скалолазным крюком Пьющая Пепел. Наконец меня вытащили из ледяной черноты и поволокли по слепящему снегу.

– Держись! – умоляла Диор. – Держись, Габи!

Она поволокла меня к берегу, а я, хватаясь за пробитый живот, оставлял за собой на сером длинную багряную полосу. Наконец мы остановились в каких-то футах от замерзшей земли, и я свернулся в комочек, хватаясь за живот и роняя кровавую слюну, терзаемый холодом и звенящей болью в голове.

– Ты меня слышишь? – Диор ошалело сжала мою руку. – Габриэль?

– Ш… шило… м-м…

Она принялась рыться у меня в карманах, а я, моргая, смотрел на свет мертвого дня. Во рту стоял привкус крови, в живот словно набили битого стекла, а сердце колотилось о ребра.

– На вот. Держи, вдыхай…

Она вложила мне в рот мундштук трубки, и сладкий, красный милосердный дым санктуса наполнил мои легкие. Я окунулся в его вкус, закашлялся и сплюнул на снег кровь, забрал у Диор трубку и сделал еще затяжку. Ощутил наконец силу; боль в животе стала слабее, и я уже мог свободно дышать. Зажал рукой пробитое брюхо, из которого сквозь пальцы сочилась кровь.

– Ты… – Я вперил в Диор взгляд сощуренных глаз, с силой размыкая слипшиеся от крови зубы. – Т-ты…

– Все хорошо, – сказала она. – Я вытащила тебя, Габи. Ты спасен.

– Ты ж… сука… проткнула меня.

– Погоди… ты что это, брюзжать вздумал?

– Брюзжать? – Я закашлялся и сплюнул красную слюну. – Ты меня проткнула!

– Я же не нарочно!

– Случайно, что ли, заколола?

– Нет. – Она нахмурилась и пожала плечами. – Это все Пьющая Пепел придумала.

Я зло воззрился на меч, торчавший из снега у девчонки под боком.

– Да неужели…

– Я схватила-то ее, чтобы лед пробить, – сказала Диор. – Но тебя уносило течением, и надо было тебя задержать, чтобы ты мог пробиться наружу. Вот она и велела мне… ну, ты понял…

Диор сложила указательный и большой палец левой руки колечком и потыкала в него указательным пальцем правой. Посеребренная дама на эфесе меча, как обычно, смотрела на меня с улыбкой.

– Вот сука, – прошипел я.

Диор сочувственно поморщилась.

– Больно тебе?

– Ты же ЗАРЕЗАЛА меня!

– Твою мать, ну что ты как маленький! Завтра на тебе и следа не останется. И вообще, знаешь, де Леон, с девчонкой, которая спасла тебе жизнь, можно бы и помягче.

Я постепенно приходил в себя, страх утонуть бледнел и отступал отливом. Я хоть и был сварливый хрен, но все же понимал: девица спасла мою жалкую жизнь, и лучше бы я перестал вести себя как конченая залупа.

– Merci, – проворчал я.

Диор надула губы и, встав, протянула мне руку.

– Поднимайся, дедуля.

Она рывком поставила меня на ноги, и я ахнул от боли. Потом, зажимая рукой живот и моргая при тусклом свете, огляделся.

– Где порченые?

Девица мотнула головой в сторону полыньи.

– Ушли в воду. Все трое. Даже пикнуть не успели. – Она в ужасе покачала головой. – Они все как будто… растаяли.

– А как же…