Диор скользнула по замерзшему берегу к воде и ступила на лед. Двигалась она, опустившись на четвереньки, проворно и бесстрашно, смахивая снег ладонями с замерзшей глади. Лед имел бледно-серый оттенок и темнел в тех местах, где был тоньше; я вообразил, как под его коркой несет свои быстрые и смертоносные воды Родэрр.

Путь Диор по льду был извилист. Удары сердца у меня отдавались в горле, но вот наконец она достигла противоположного берега и победно помахала мне оттуда.

– Давай, дедуля!

– Мне, сука, тридцать два!

Диор отломала от ближайшего дерева ветку и, вскинув ее над головой, крикнула:

– А вот трость для тебя!

– Сучка мелкая. – Я почесал Шлюхе морду. – Ну ладно, девочка. Закат угодников не ждет.

Взяв лошадь под уздцы, я медленно спустился с ней ко льду. Кобыла сперва недоуменно уставилась на застывшую воду, но все же послушно последовала за мной, когда я медленно ступил на серую зеркально гладкую поверхность. Сперва это было просто, но чем дальше мы заходили, тем тоньше становился лед, меняя цвет от снежно-серого в сторону насыщенного металлического. Он уже тихонько стонал, из-под ног с хрустом, от которого звенело в ушах, разбегались крохотные трещинки. Однако Диор проложила нам надежный путь. И если бы не упорство, с каким Господь норовил при каждой возможности присунуть мне в ухо, мы озолотились бы.

Первой их учуяла Шлюха: она зафыркала, прядая ушами. Потом и до меня ветер донес слабые звуки, и я склонил голову набок, прислушиваясь. Двигались они легко, как перышко, и резво, как нож во тьме. За спиной у меня шуршали шаги.

– Габриэль! – закричала Диор.

Я обернулся и, прищурившись, разглядел их: оборванный мальчишка, старик, женщина – молодая и толстая. Трое порченых шатко спускались ко мне по берегу; их руки и рты чернели от грязи и запекшейся крови.

В иной раз убить их всех составило бы для меня трудов не больше, чем проделать ежедневные упражнения с мечом. На нас ведь уже напало по пути несколько подгнивших холоднокровок, вот только ни одна из этих паскуд не застигала нас, сука, посреди замерзшей реки.

Я вынул из ножен Пьющую Пепел, и меч сверкнул в моей руке, а мальчишка тем временем ступил на лед.

«Б-б-беги, Габриэль».

– Их всего трое, – прорычал я. – С какого хрена мне от них бежать?

«С-с такого, что побежит она».

Я поздно сообразил, что к чему: слишком привык ездить верхом на Справедливом, понимаешь ли. Вот только Шлюха была отнюдь не смелой сосья, выпестованной в утробе Сан-Мишона, где скакунов приучают не бояться нежити. После бойни в Сан-Гийоме она и вовсе стала ненавидеть вампиров и бояться их пуще любого другого зверя. И вот, когда ветер донес до нее отчетливый запашок порченых, она запыхтела и встала на дыбы. Прокладывала нам путь Диор, прокладывала, а Шлюха взяла и прогромыхала по льду.

Похрустывание сменилось треском, треск – грохотом. По стеклу застывшей речки расползались жирные белые трещины там, где о него ударяли копыта тысячи фунтов испуганной конины. Порченые неслись ко мне: старикашка скользил и скребся, мальчишка бежал по-волчьи, на четвереньках, впиваясь в снег когтями. Лед подо мной тронулся, качнулся палубой попавшего в шторм корабля. Диор кричала, предостерегая, а в голове зазвенел голос Пьющей Пепел: «Беги же, дурень ты окаянный!»

И я развернулся, побежал, перемахивая через трещины. Лед впереди разошелся, проломленный задними копытами Шлюхи, которая с визгом провалилась в воду. Из-под каблука у меня вылетел осколок, и я запнулся, прыгнул на вздыбившуюся плиту. А потом весь мир ушел у меня из-под ног.

Плита погрузилась под воду, но я прыгнул… только не долетел до безопасного места. Лед там, где его коснулись мои ноги, пошел безумными спиральными узорами из трещин, всколыхнулся, и я провалился. Пьющая Пепел с ревом вылетела у меня из руки, скользнула прочь. Я же, успев напоследок коротко и по-черному ругнуться, нырнул в замерзшую Родэрр.

Меня словно в грудь ударили: дух, как я и предостерегал Диор, перехватило. Погружаясь, я треснулся башкой о край льдины и ощутил вкус крови во рту; холод пронзил меня до самых костей. Я лишь спустя несколько секунд опомнился и собрался, огляделся во мраке и заработал ногами, выталкивая себя наверх, к свету. Но снова ударился о лед и тут же испуганно сообразил, что течением меня отнесло прочь от полыньи.

Я со всей силы ударил кулаком, и лед треснул, но воздуха в легких не оставалось, и когда я нанес второй удар, перед глазами уже вспыхивали черные точки.

Бам.

Треск.

Тщетно.