Она отворачивается от меня к своему отцу. Я знаю, что ей легче отдаваться мне сейчас, когда она не видит позора и тяжести отцовского взгляда на своих порочных действиях.

Его больше не существует. Он просто гребаное пугало, привязанное к стулу, пока я трахаю его дочь посреди гостиной. Её тело вдруг напрягается. Она каменеет. Мышцы сжимаются, и я чувствую — это не приближение оргазма.

Она в ужасе.

Я замедляюсь, хмурясь и всматриваясь в её профиль. Её рука упирается мне в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— П... Прекрати. Пожалуйста.

Я замираю на месте, услышав её испуганный голос, и выхожу из неё, переводя взгляд туда, где застыл её взор.

Удовольствие испарилось без следа. Тяжелое молчание стыда вернулось и заполнило всё пространство, пока я смотрел на мерзкий бугор, деформирующий ширинку моего смертника.

Этот выродок возбудился на задницу собственной дочери, блять.

Слышно только омерзительный звук его хриплого, частого дыхания.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу, и быстро одергиваю платье Котеночка, закрывая её от этого инцестного взгляда. Застегиваю ширинку и помогаю ей устоять на подкашивающихся ногах. Она не может отвести глаз от того ужаса, что предстал перед ней.

Недоумение и отвращение искажают её черты, и я кожей чувствую: это воспоминание будет преследовать её каждую гребаную ночь.

— Посмотри на меня.

Я обхватываю её лицо ладонями, заставляя переключить внимание на меня. Её блестящие, полные ужаса глаза утыкаются в мои.

Я почти ненавижу себя за то, что предложил ей это дерьмо и притащил сюда. Откуда я мог знать, что этого сукиного сына возбудит вид того, как кто-то трахает его дочь — его собственного ребенка — под угрозой ножа?

— Иди в машину, Котеночек. Жди меня там. Я сам с ним разберусь, — шепчу я ей в самые губы.

Она лихорадочно кивает, а ублюдок на стуле снова начинает неистово дергаться. Он отлично слышал, что я сказал, и, кажется, наконец понял: его час пробил.

Я целую её в губы перед тем, как отпустить, отдавая ей ту кроху нежности, которую она заслуживает и которую принимает с облегчением.

Я позабочусь о ней, когда мы вернемся домой. Навсегда.

А пока я отдаю ей свой шлем и провожаю взглядом, как она уходит на дрожащих ногах, едва удерживаясь в вертикальном положении и стараясь обойти отца по максимально широкой дуге.

Я слушаю, как её каблуки поспешно цокают по асфальту к машине.

Затем — хлопок двери. И мой убийственный взгляд переходит на пленника.

Только его хриплое дыхание нарушает гнетущую тишину, и чувство удовлетворения растет во мне по мере того, как он потеет и жадно хватает воздух внутри шлема.

Когда я подхожу ближе, его пробивает легкая — почти незаметная — дрожь. Мой взгляд мечется между напряжением в его ширинке и моим собственным отражением в его визоре.

Я чувствую, как губы кривятся в усмешке: для меня он сейчас не более чем животное.

Я протягиваю руку, продеваю пальцы под ремешки и бесцеремонно срываю с него шлем. Из его горла вырывается приглушенный стон боли, и это приносит мне удовольствие. Взгляд, который он бросает на меня, полон одновременно неверия и ярости. Похоже, он сам не знает, что думать о том, что только что увидел, и о том, что происходит с ним сейчас.

Я склоняю голову набок, делая задумчивый вид, и не спеша разглядываю его, смакуя момент, которого так долго ждал. Вытаскиваю тряпку у него изо рта с той же «нежностью», с какой снимал шлем — то есть вообще без неё.

— Что тебе от меня нужно, блять? Кто ты такой, в конце концов?

Я по-прежнему молчу, заставляя его недоумение расти.

Через несколько минут тишины его дыхание наконец выравнивается. Его черные, мутные глаза сверлят меня.

— Нравится она тебе, да? Моя дочь?

Твоя дочь? Я от неё без ума.

Хищная улыбка расплывается на моем лице. Кулаки сжимаются и разжимаются в такт сердцебиению, когда он упоминает её — меня внезапно прошибает волна азарта.

Я качаю головой, едва заметно усмехаясь.

— Она не твоя дочь, — шепчу я наконец.

Мой низкий голос гулко звучит в тишине, заставляя его невольно отпрянуть.

— Она перестала ей быть с того момента, как ты исчез из её жизни. Теперь она моя. Ты еще не понял?

Наша близость была очевидной. Наверняка он её заметил. Надеюсь, он хорошо на неё смотрел. Молюсь, чтобы он до конца осознал: она пальцем не шевельнет ради него. Она здесь со мной и для меня.

— Ты не видел, как она от меня без ума?

Это не совсем вопрос, если честно. Мне достаточно видеть, как гуляет желвак на его челюсти от стиснутых зубов, чтобы убедиться: он всё прекрасно заметил.