Синтия прогуливается с темнокожим мужчиной средних лет, его идеально сшитый костюм безупречен, качество заметно даже на расстоянии. Может быть, генеральный директор. Он излучает именно такой вид, когда они ведут оживленную дискуссию по пути к припаркованным машинам. Двое мужчин следуют в нескольких шагах позади. Их взгляды блуждают, глаза беспокойны. Я направляю бинокль на группу и прошу «Сири» в телефоне позвонить.

Самуэль берет трубку после второго гудка.

— Бриа.

— Дядя.

— Как ты?

Я не отвечаю на этот вопрос. Если отвечу, это будет признаком, что что-то не так. Это часть нашего телефонного кода. Супер? Я в безопасности, но кое с кем. Голова болит? Проблемы с правоохранительными органами. Нормально? Бросай все и беги. Могло быть и лучше? Кто-то пытается убить меня.

Вместо этого я перехожу прямо к делу.

— Кажется, у меня кое-что есть. «Преторианец». Возможно, охранная фирма. Синтия Нордстром сейчас покидает помещение с кем-то важным.

— Оставь это мне.

Самуэль вешает трубку как раз в тот момент, когда Синтия садится на заднее сиденье затемненного седана «БМВ». Один из двух мужчин, которые следовали за ней по пятам, садится на водительское сиденье, и я опускаю бинокль, наблюдая, как они уезжают по извилистой дороге. Генеральный директор уезжает вместе с другим телохранителем на таком же автомобиле, направляясь в противоположную сторону.

Даже при том, что мне не терпится последовать за Синтией, я знаю, что не могу. Если я права и это профессиональная охранная фирма, то велика вероятность, что меня заметят. Они провели бы меня через весь город, заманили бы в такое место, где я не смогу подобраться поближе.

Я жду двенадцать минут, а затем выезжаю на пустынную дорогу, меняю номера и возвращаюсь в квартиру.

Когда возвращаюсь в свою квартиру, я переодеваюсь и немного медитирую на полу в гостиной и размещаю ключевые детали своих наблюдений в безопасных местах в моем дворце памяти. Я провожу немного времени в этом созданном мной мире, рассматривая свои трофеи, беру в руки раковину, чтобы послушать голос Ника Хатчинсона, на его мольбы всегда отвечает щелчок моего ножа. Но клокочущая ярость все еще кипит у меня под кожей, умеряя удовольствие от воспоминаний.

Что я пропустила? Почему Каплан отклонил мою работу таким образом?

У него должна быть причина, выходящая за рамки его творческого отпуска. Если бы мой проект был так хорош, как я думала, он бы поддержал меня хоть как-то, несмотря на свое отсутствие. Мы оба знаем, что творческий отпуск не длится вечно. Я уверена, что он вернется задолго до того, как я закончу писать докторскую.

Я открываю глаза, злясь на себя за то, что теряю концентрацию.

Единственное, что я могу сейчас сделать, — это продолжать бежать.

Ни в коридоре, ни в лифте никого нет, когда я выхожу из квартиры, направляясь обратно в сторону кампуса. Но вместо того, чтобы перейти дорогу и присоединиться к тропинке, змеящейся через двор, я сворачиваю налево, пересекаю несколько тихих улочек, пока не оказываюсь на Темперанс-стрит, пробегая под раскинутыми ветвями торжественных вязов, которые окаймляют широкий участок асфальта. Именно здесь живут многие преподаватели, в старинных особняках, которые демонстрируют свой престиж ухоженными садами, полукруглыми подъездными дорожками или безвкусными гранитными украшениями газонов, которые считаются «искусством».

Мои шаги замедляются, пока я не начинаю ходить. Других пешеходов нет. Луна — не более чем полоска на покрывале ночи.

Впереди мелькает движение, и я замедляюсь до полной остановки. Когда дверца автомобиля открывается, на нее падает свет фонаря. Я снимаю наушники и кладу их в карман, стоя в тени дерева.

— …не думаю, что он будет слишком рад, я без угощений, — произносит женский голос. Он насыщенный и теплый от любви.

— Дьюк? Ты что, шутишь? Он будет рад тебя видеть, — это Каплан. Он встает с пассажирского сиденья «Вольво-C40» и закрывает дверь. Он не замечает меня, когда идет по тротуару в темноте. Я стою совершенно неподвижно, и его внимание сосредоточено на женщине, которую я не вижу, ее тело скрыто ветвями.

Каплан роется в кармане своего твидового пиджака, ожидая женщину. Гребаный твидовый пиджак. Интересно, он носит с насмешкой, или ему действительно это нравится? Профессор тридцати одного года в твидовом пиджаке и кедах. Я сжимаю руку в кулак, представляя, как срываю пиджак с его широких плеч и душу его руками, крепко обхватывая горло. Но затем, необъяснимым образом, видение меняется. Я вижу эти твидовые рукава, привязанные к столбику кровати, пока я скачу на его члене, а он выкрикивает мое имя. Нежелательное тепло разливается по моему телу и увлажняет верхнюю часть бедер.

— А вообще, — говорит он, вырывая меня из грез наяву, когда звук женских каблуков заполняет пространство, — у меня всегда есть угощения.