— Когда дедушка начал изучать старые дела судьи, он провел кое-какое расследование и о нем самом. Он выяснил, что у судьи О’Киф было тревожное пристрастие к юным девочкам.

— К насколько юным?

— Лет восьми.

— Черт.

— Мерзость, да, но это еще не все. Он узнал, что судья активно распространял детскую порнографию, и что его приемная дочь покончила с собой годом ранее, когда некоторые ее фотографии утекли с даркнета на различные порносайты. Видимо, их раздобыли кое-какие ее одноклассники и раскидали по школе. Ей было всего четырнадцать на тот момент. Но несмотря на все уличающие доказательства, что нашел мой дедушка, судья каким-то образом остался безнаказанным. Словно у него была карт-бланш в Бостоне делать все, что ему вздумается, словно он был неприкасаемым.

— Думаешь, тот, кто повредил его тормоза, мстил этому больному ублюдку?

— Я не думаю, Кольт. Я знаю.

— Что ты имеешь в виду?

В ее глазах вспыхивает искра возбуждения, и меня это тревожит.

— Спустя год после аварии вдова судьи выставила их семейный таунхаус на продажу. Мой дедушка воспользовался днем открытых дверей и пришел в дом судьи под видом потенциального покупателя. Из-за обилия народа ему было легко перемещаться по дому, не вызывая ни у кого подозрений насчет его истинных намерений.

Моя тревога нарастает, когда Эмма поднимается с дивана и направляется к книжным полкам на противоположной стороне комнаты. Между собраниями сочинений сестер Бронте и Джейн Остин она берет явно выделяющийся том – «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма. Она извлекает оттуда знакомый конверт, от которого у меня замирает сердце. Она медленно возвращается туда, где я все еще сижу на полу, и опускается рядом со мной, держа в руках эту злополучную вещь. Крайне осторожно она вскрывает его и достает зловещую черную бумагу, что терзала моих друзей и меня все последние месяцы.

— Мой дедушка нашел это среди вещей судьи в его кабинете, – объясняет она, протягивая письмо мне.

Я сглатываю пустоту, словно мою грудь придавило булыжником, и начинаю читать содержимое письма вслух.



Лицо Эммы остается серьезным, когда она забирает у меня письмо и убирает конверт обратно в книгу. Мою кожу обжигает подлинный, незнакомый доселе страх от осознания, что нечто столь опасно-омерзительное попало ей в руки. Мне до смерти хочется выхватить эту проклятую бумажонку и сжечь ее, чтобы раз и навсегда оградить от этого Эмму.

Но колесо уже завертелось. Оказывается, Общество коснулось ее жизни еще задолго до моего появления.

— Это письмо могло означать что угодно, – вырывается у меня, и в голосе звенит неподдельная паника.

— Мой дед так не считал. Он был уверен, что Общество прознало о темных увлечениях судьи и поставило его перед выбором. Либо признать свои преступления, либо столкнуться с последствиями бездействия. Раз он не сдался властям, можно предположить, что они разобрались с ним сами. Моим родителям просто не повезло оказаться на линии огня и стать их побочными жертвами.

— Если кто-то может отнимать жизни невинных людей, просто чтобы покарать злодеев, разве это не делает их такими же аморальными? Такими же уязвимыми для возмездия? – выплескиваю я, и все мое тело трепещет от ярости и ужаса.

— Я с тобой отчасти согласна. Но ты должен понимать: такие организации имеют смысл лишь в мире, где черта между добром и злом четко очерчена. Не все так линейно и однозначно, Кольт. Мы просто живем не в том мире.

— Полагаю, твой дед, обнаружив это письмо, на этом не остановился? – спрашиваю я, уходя от философской темы.

— Нет. Как и ты, он считал, что Общество тоже должно предстать перед судом.

— Звучит так, будто он бы мне понравился.

— Думаю, ты тоже пришелся бы ему по душе, – отвечает она с глубокой меланхолией в голосе.

Я сцепляю свои пальцы с ее и легонько, утешительно их сжимаю.

— Все в порядке. Я смирилась с этим.

— Неужели? Потому что не похоже, Эм. Ты пишешь разоблачительную книгу об этих ублюдках – продолжаешь дело деда. Мне все это видится опасным. Особенно если учесть, что, если ты говоришь правду, Обществу плевать на случайные жертвы, – взываю я к ее здравому смыслу, но мои плечи бессильно опускаются, когда она начинает качать головой.

— Не думаю, что они намеревались убить моих родителей. В этом отношении я действительно верю, что произошел несчастный случай, который они не предвидели.

— Это не оправдывает содеянного! Из-за них ты выросла без матери и отца, Эм. Кто знает, на что они пойдут, если узнают, чем ты все эти годы занималась. Это опасно! Чертовски опасно!

— Мне ничего не угрожает, Кольт. Обещаю, что мне ничего не угрожает, – пытается она убедить меня, прикасаясь ладонями к моим щекам.

Но я знаю, что это не так.