Я как раз в этот момент складывал свои вещи в рюкзак и даже не посмотрел на него. Я знал, что пацаны из класса издеваются над новеньким. Знал, что в него плюют, бьют ногами, что в него швыряют тухлыми яйцами и склеивают жевательной резинкой его кудрявые волосы. Захария мал ростом, худощав и похож скорее на маленькую ушастую обезьянку. И имя у него не мусульманское. Отец женился на иудейке и усыновил ее сына от первого брака.

– Смени имя. Я хочу, чтоб тебя звали Самир.

Сказал я, а когда вышел из здания, вручил ему свой рюкзак на глазах у всех. Это означало, что теперь он со мной, а значит никто не имеет права даже косо на него посмотреть. Самир принял ислам и сменил имя. Нет, он не стал моим другом. Потому что дружбы нет и никогда не было. Он стал моим рабом. Он угадывал мое настроение, мои желания, мой вкус. Мне почти никогда не приходилось о чем-то просить, все было сделано еще до. Теперь боялись и его…потому что если Самир косо посмотрит, то завтра может не стать глаза у того, на кого он посмотрел.

И нет, это сделаю не я…это сделают другие, чтобы на них косо уже не посмотрел я. Предан ли мне Самир? Меня этот вопрос никогда не волновал, потому что я не ждал от него преданности. Я давал ему защиту, потом давал работу и деньги, а он взамен на это делал все, что я хочу. Как и обещал. Только на этом и держались наши отношения. И я имел право нарушить этот договор, а он нет.

А еще я мог найти сотню таких Самиров. И никогда от него этого не скрывал.

Когда я пришел в корпорацию, мне было двадцать три. Меня не просто не приняли всерьез, надо мной открыто смеялись и пытались выжать из совета директоров. Двадцати трехлетний эмир, владелец корпорации, начальник, имеющий огромный штат работников и не меньший штат конкурентов. Тогда я просто провел анализ рынка с помощью Самира и….распустил совет директоров, скупив все акции у кого-то хитростью, у кого-то обманом, а у кого-то силой. Я заменил людей, привлек сильный штат работников, подмял под себя все руководство компанией и стал ее совершенно единственным владельцем. Никакого совета директоров, на х*й. Только я знаю и делаю то, что считаю нужным. Остальные выполняют или идут к херам собачьим.

Самир позвонил мне и сказал, что происходит дома. Не знаю, кто ему доложил. Но я помню, как потемнело у меня перед глазами, когда мне сказали, что ей сейчас отрежут руки.

Это был, и правда, закон нашей семьи. Это были правила, о которых знал каждый, кто работал в этом доме. Здесь своя полиция, свои нравы и своя конституция. Как только ты вошел за порог этого дома и подписал договор, ты автоматически принял все условия. В том числе и возможность остаться без рук, без ног и даже без языка.

Жалел ли я кого-нибудь когда-то? НЕТ…до тех пор, пока у меня не родились дочери, я не знал, что такое жалость. Жалел ли я кого-то кроме них? Нет. Пожалел ли я Аллаену? Тоже нет. Но я никому и никогда бы не позволил тронуть то, что принадлежит мне. И если я сам решу наказать и отрезать ей руки, то это буду только я и никто другой.

Но внутри меня происходило что-то адское, что-то неподвластное моему восприятию и пониманию. Я представлял, как они там собрались вокруг нее, как окружили словно дикие шакалы, как она стоит на коленях и…плачет. И ощутил…то, что не ощущал уже очень много лет. Ощутил боль. Там, где бьется сердце. Впервые.

Я не видела, куда именно мы приехали. Все произошло стремительно. Машина остановилась, меня вытащили под руку, и я оказалась в полутемном коридоре напротив своего мучителя. Наверное, здесь все и произойдет… Здесь я останусь навечно. Хан повернулся ко мне и пронизал меня страшным взглядом, а мне захотелось закричать от этого выражения лица, как будто он сейчас вынесет мне смертный приговор. Черты заострённые, выдающиеся, словно прорисованные черным грифелем, такие четкие, грубые и все же притягательные. Сверкнул взглядом, и я инстинктивно сжалась, приготовилась к тому, что он меня снова ударит. Отступила, а Хан пошел на меня. Небрежно, как всегда легко, как та черная кошка на улице. Загоняет свою жертву, чтобы потом сцапать в углу. И так и есть. Я для него жертва. Он отловил меня, приволок обратно в свою клетку, и я не знаю, каким будет наказание. Хан был в ярости, но сдерживался, и эта сдержанность пугала и заставляла паниковать. Когда человек полностью себя контролирует, он опасней в тысячи раз, чем тот, из кого выплескиваются эмоции.

– Только не убивайте меня… Я хотела домой.

У. Соболева. «Невеста для Хана»

Я бы мог убить за нее любого. Даже сына. Да, пусть не родного, но сына. Я его воспитал, он носит мою фамилию, и пока что он единственный мальчик в этой семье.

Я мог в этот момент вырвать ему сердце. Ему, его похотливой суке жене, которую я видел насквозь и знал с самого детства.