— Он сейчас в реанимации, — добавил врач, — Следующие несколько часов будут решающими.

Я смотрела на него, на его губы, которые двигались, произнося эти слова, но смысл их не доходил до меня полностью. Игорь… критическое состояние… реанимация… Он может… Я не смогла даже подумать это слово до конца. Просто не могла.

— Вы можете увидеть его, но ненадолго, — сказал доктор уже мягче, и в его голосе появились нотки сочувствия. Он видел, как меня ломает. Но я не могла показать этого сейчас. Я должна была быть сильной. Для Вали. Для Игоря. Для… кого угодно, но только не для себя.

Я автоматически кивнула и, кажется, поблагодарила, хотя даже не помню своих слов. Врач ушёл, а я осталась стоять в коридоре больницы, не чувствуя ничего, кроме холода, который растекался внутри меня, парализуя все мысли.

У меня кружилась голова, сердце билось неровно, а паника росла внутри, накатываясь, как волна, которая вот-вот собьется в шторм. Я села на ближайшую скамейку, держась за поручень, будто это могло спасти меня от падения в пропасть, открывавшуюся прямо передо мной. Я видела больничный коридор, белые стены, людей в белых халатах, которые двигались мимо меня, и этот мир казался мне нереальным. Как это могло произойти? Только что мы пережили этот кошмар с Валей, и теперь это?

Я не могла потерять его. Я просто не могла. Как бы я ни пыталась заставить себя отпустить его, принять его измену, смириться с тем, что наш брак разрушен, — это было одно. Но потерять его навсегда? Потерять человека, который был частью моей жизни столько лет, который был отцом моего ребенка? Это было совсем другое. Я не была готова к такому. Это не может быть правдой. Это не может быть его концом.

"Он был таким сильным, — подумала я, в отчаянии цепляясь за этот образ. — Таким сильным, уверенным, непоколебимым". Даже когда мы ссорились, даже когда я ненавидела его, я всегда знала, что он — сильный. Он был той скалой, вокруг которой строилась моя жизнь. Даже когда эта скала разбивала меня на осколки, я все равно воспринимала ее как несокрушимую.

А теперь… теперь доктор говорит, что он может умереть?

Я закрыла лицо руками, пытаясь сдержать слезы, которые уже давно готовы были прорваться. Меня раздирало пополам: я не могла даже понять, что чувствую. Гнев? Страх? Боль? Все это слилось в один поток, который захватывал меня в своем водовороте. Я понимала, что могу потерять Игоря, и эта мысль была невыносимой.

Я поднялась со скамейки, не чувствуя своих ног, и двинулась в сторону реанимации. Мне разрешили зайти к нему лишь на несколько минут. От одной мысли, что я увижу его в таком состоянии, меня охватил страх. Но я заставила себя идти. Я должна была его увидеть.

Когда я вошла в палату, воздух казался густым, тяжелым. Игорь лежал на кровати, окруженный мониторами и трубками, а его лицо было почти бледным. Это был не тот Игорь, которого я знала. Он выглядел чужим, почти не похожим на себя. Только его руки, крепкие, с длинными пальцами, оставались такими же знакомыми. Я всегда помнила его руки. Помнила, как они касались меня, как держали нашу дочь, как работали с инструментами или держали руль.

Я села рядом и осторожно взяла его за руку. Она была холодной, и эта прохлада пробрала меня до самого сердца.

— Игорь… — прошептала я, не узнавая собственного голоса.

Его грудь едва заметно вздымалась под равномерный ритм аппарата вентиляции. Я хотела сказать ему что-то, но слова застряли в горле. "Как ты мог довести нас до этого? Как мы вообще оказались здесь?" — спрашивала я его мысленно. Но эти вопросы были напрасными. Он не ответит. Может, уже никогда не ответит.

Я упала в пучину собственного горя, наклонившись к его руке, и слезы наконец-то полились. Я плакала не только из-за страха его потерять. Я плакала из-за всего: из-за любви, которую я к нему испытывала, из-за ненависти, которая смешалась с этим чувством, из-за предательства, которое разрывало мое сердце на части, и из-за того, что, возможно, я никогда не смогу ему простить, даже если он выживет.

Но в то же время я осознавала: если он не выживет, я не прощу этого себе. Я не прощу, что не сказала ему всего, что думала, что не посмотрела ему в глаза в последний раз и не спросила: "Почему?"

Мой мир снова рушился, как и в тот день, когда он пошел к Кате. Только на этот раз это была не метафора. На этот раз он мог исчезнуть навсегда.

— Игорь, ты должен бороться, — прошептала я, сжимая его руку. — Для Вали. Для себя… И даже для меня, если я еще имею хоть какое-то значение.

Но он оставался неподвижным. И только аппараты холодно фиксировали его жизнь, напоминая мне, что эта жизнь висит на волоске.