— Игорь больше не вернется, мозг мертв, — сказал он, и это были не слова утешения. Это был приговор. — Но он может спасти другие жизни. Нам нужно ваше согласие на донорство его органов. Пока они еще работают. Пока у нас есть время.

Я молчала. Все внутри меня словно остановилось. Вся та боль, которая так долго владела мной, вдруг застыла выворачивая меня наизнанку, оголяя нервы. Он говорил мне, что Игоря больше нет, но его тело, его руки, его сердце, его глаза могли спасти кого-то еще.

Я не могла этого принять. Я не могла позволить себе разорвать его на части. Но в то же время… что это могло изменить? Он уже ушел. Я уже потеряла его. Разве можно потерять что-то большее?

— Это… все? — мой голос дрожал. — Вы хотите, чтобы я дала вам его тело? Чтобы вы разобрали его?

Врач сделал паузу, но не отступил.

— Это может спасти до пяти жизней, — тихо ответил он, как будто это должно было бы стать утешением.

Я не знала этих людей, не знала, кто они, но мне предлагали взять жизнь моего мужа и обменять ее на жизнь других. Что я должна была сказать?

— Мы понимаем, что это невероятно трудно, — добавил врач. — Но его органы могут помочь другим. Он может дать шанс тем, кто его ждет.

Я закрыла глаза. Внутри меня все кипело, кричало, разрывало на части. Я не могла принять это решение одна. Я просто не могла.

— Мне нужно поговорить с детьми, — прошептала я.

Я пошла к Вале. Она уже знала, что происходит, но не до конца осознавала. Ося… Ося была слишком маленькой, чтобы понять, что происходит, но она чувствовала каждое мое движение, каждое мое дыхание. Я не могла сказать ей правду. Не могла объяснить, что ее папа никогда больше не вернется.

Когда я вошла в палату, Валя лежала на кровати, ее лицо было бледным и изможденным, но глаза были открыты. Она смотрела на потолок, будто пытаясь найти ответы на вопросы, которые терзали ее сознание. Ее губы дрожали, будто она хотела что-то сказать, но не могла. Я села рядом, взяла ее за руку. Моя девочка… моя маленькая девочка, которая так страдала из-за всего этого. Ее лицо было отражением всей той боли, что я сама чувствовала. Она переживала все это вместе со мной, но я не могла ее утешить. Не могла быть сильной.

— Мама, что с папой? — ее голос был тихим, едва слышным.

Я сжала ее руку. Я знала, что не смогу сказать ей ничего, что сможет облегчить ее боль.

— Папа не вернется, — прошептала я, пытаясь удержать слезы. — Валю, его больше нет. Но он может спасти других. Врачи говорят, что его органы могут помочь людям…

Она молчала. Я видела, как ее глаза наполняются слезами. Она отвернулась, не желая, чтобы я видела ее слабость. Но ее слезы были такими же, как и мои. Мы обе плакали, каждая по-своему. Свекровь сидела на стуле у окна, ее глаза покраснели от слез, она вся дрожала. Эта женщина, которая когда-то была такой сильной, такой непоколебимой, теперь казалась сломленной. Она молчала, но ее лицо говорило все: она не могла принять это. Не могла простить себя за то, что не смогла спасти своего сына.

— Я не могу… не могу сделать этого, — вдруг произнесла она, голосом, полным боли. — Но ты должна… ты должна принять это решение, Инна.

Я снова посмотрела на Валю. Моя дочь… моя кровь… Мы обе теряли его. И теперь мне нужно было решить, что будет дальше.

Когда врач вернулся с документами, я уже не чувствовала ничего. Мое сердце было сломано, а разум отказывался работать. Я взяла ручку и подписала бумаги. Мои руки дрожали, как у старухи. Это было похоже на то, будто я подписывала приговор. Свекровь тихо всхлипывала, а я была слишком разбита, чтобы утешить ее.

Это был момент окончательного прощания. Все, что оставалось от Игоря — его тело — теперь принадлежало врачам. Он больше не был моим.

Коридор больницы был освещен тусклым светом. В нем царила странная, гнетущая тишина, которую нарушали лишь редкие звуки шагов врачей и шелест проезжавших мимо каталок. На этом отрезке жизни никто не кричал, не рыдал вслух — боль здесь была тихой, скрытой, но от этого не менее разрывающей. Я стояла у стены, чувствуя, как земля под ногами уходит, как все это становится реальностью, от которой не убежать. Рядом шли люди, врачи, медсестры, пациенты. Но для меня в этот момент они все стали лишь призраками — ничего не имело значения.

Я услышала звук каталки, глухой, тяжелый, и почувствовала, как во мне что-то оборвалось. Это был Игорь. Его везли в операционную. В последний раз. Моя кровь застыла, и ноги словно вросли в холодный линолеум больничного коридора. Все замедлилось. Время больше не текло, оно застыло, расползлось по стенам, превращая все в бесконечную агонию.

Каталка с Игорем приближалась. Его тело лежало неподвижно, прикрытое белым больничным покрывалом, которое подчеркивало его бледность. На лице — кислородная маска, под ней — такой родной профиль. Но это уже был не он. Тело его еще здесь, но душа… она давно покинула этот мир, оставив нас всех в мучительном ожидании. Еще один шаг, и я не выдержала.