Олеся не успела сделать и шага, как он резко обошёл её, преградив дорогу. Максим встал перед ней, сложив руки на груди, его взгляд был острым, как лезвие ножа.

– Уберите руки, – выдохнула она, чувствуя, как её голос дрожит.

– А то что? – усмехнулся он, но не двинулся с места.

Его высокий силуэт, лицо, подсвеченное тусклым светом коридора, всё это делало его угрожающим. Олеся инстинктивно попятилась назад, но Максим шагнул ближе, не оставляя ей свободно вздохнуть.

– Что ты себе придумала, а? – бросил он резко, его голос больше не звучал лениво, как раньше. Теперь в нём были и гнев, и холодное презрение. – Ты думаешь, что сможешь просто так уйти и закрыть глаза на всё это?

– Я не хочу вас слушать, – ответила она, но даже сама услышала, насколько это звучало слабо.

– А тебе придётся, – его взгляд был прищурен, в уголке рта мелькнула насмешливая улыбка. – Потому что, если ты не узнаешь правду сейчас, она всё равно настигнет тебя.

Олеся хотела что-то сказать, возразить, но он заговорил быстрее.

– Ты даже не понимаешь, за кем была замужем, – выплюнул он с таким презрением, что её едва не передёрнуло. – Ты жила с ним в розовом мирке, строила иллюзии. А он? Он врал тебе, наверное, с первого дня.

– Хватит! – выкрикнула Олеся, чувствуя, как её голос дрожит. – Вы ничего не знаете о нас!

Максим сделал шаг ближе, теперь они были так близко, что он почувствовал как от нее пахнет свежестью и цветами.

– Не знаю? – он хрипло рассмеялся. – Знаю. Ещё как знаю. Знаю, как он обманывал мою мать. Как бросил её, когда она была на грани. Знаю, как он жил двойной жизнью, пока ты строила с ним этот ваш чертов домик мечты.

Олеся смотрела на него, как будто его слова обрушивались на неё глыбами льда.

– Мать? – прошептала она, словно боялась собственного голоса.

Максим чуть склонил голову набок, его глаза сверкнули.

– Да, мать, – сказал он, и его голос звучал как выстрел. – Лера. Та, о которой ты ничего не знала.

Её дыхание сбилось, она не могла найти слов.

– Кто она? – наконец, прошептала она, но Максим лишь усмехнулся.

– Она была всем для него. До тебя, конечно. А потом появилась ты, и он её бросил. Выбросил, как ненужную вещь.

Максим скрестил руки на груди, его взгляд был холодным и насмешливым, но где-то внутри него начало щемить от того, как она на него смотрела. В её серых глазах была не только злость, но и глубокая боль, которая задела его сильнее, чем он ожидал.

"Чёрт, какие у неё глаза," – промелькнула мысль, и он тут же отбросил её, как ненужный мусор.

Он сделал паузу, чтобы его слова окончательно врезались ей в сознание, а затем добавил с ледяным тоном:

– А знаешь, чем всё закончилось? Она умерла. Потому что он сломал её.

Олеся замерла. Она слышала слова, но их смысл словно доходил до неё медленно, как будто она была под водой.

– Умерла? – её голос дрожал, слёзы катились по её щекам, но она не замечала их.

Максим кивнул, его взгляд был тяжёлым, почти обвиняющим.

– Да. Покончила с собой. Потому что твой драгоценный муж был трусом. И ты теперь в этом доме своем шикарном доме в своей якобы счастливой семейной жизни, и даже не знаешь, кем он был на самом деле.

Он осёкся, глядя на её лицо. Оно было таким уязвимым, таким хрупким. Кожа её была светлой, почти прозрачной в этом тусклом свете коридора. Губы слегка подрагивали, и он вдруг заметил, как она прижала ладони к груди, словно пытаясь защититься.

"Она выглядит, как фарфоровая кукла. Такая нежная... и одновременно сильная," – мелькнуло у него в голове, но он тут же прогнал эту мысль.

Олеся сделала шаг назад, словно хотела уйти, но её ноги не двигались.

– Почему вы мне это говорите? – прошептала она, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Потому что я хочу, чтобы ты поняла, – его голос стал тише, но в нём всё ещё звучала ярость. – Поняла, что ты живёшь во лжи. Что всё это – иллюзия.

Он сделал паузу, проводя рукой по волосам, словно пытаясь успокоиться. Он хотел злиться на неё, ненавидеть её за то, что она была причиной смерти его матери. Но вместо этого он вдруг почувствовал что-то, что невозможно было объяснить. Желание понять её. И в то же время желание разорвать эту её хрупкость, чтобы она увидела жизнь такой, какой видел ее он.