На четвертый день он перестал звонить. Я должна была почувствовать облегчение. Вместо этого ощутила пустоту такой силы, что впервые за двадцать лет разрыдалась, прижавшись лбом к холодному кафелю ванной.

Что я делаю? Кого обманываю? Себя? Его? Судьбу?

Неужели после всего, что случилось, после двадцати лет искупления, я не заслуживаю хотя бы момента настоящего счастья? Пусть ложного, построенного на недосказанностях, но счастья?

Я смотрела на телефон каждые пять минут, надеясь и боясь увидеть его имя на экране. Но он молчал. Конечно, молчал. Такой мужчина, как Денис, не будет бегать за женщиной, которая отвергает его. У него наверняка очередь из молодых, красивых, без груза прошлого. Без крови на руках.

На пятый день я поняла, что схожу с ума. Нервы натянулись до предела, руки дрожали так, что я роняла всё, к чему прикасалась. Решила работать в привычное вечернее время – всё равно не могла больше прятаться. А если встречу его… что ж, будь что будет.

Судьба иногда играет с нами злые шутки. В тот вечер офис был почти пуст – пятница, конец рабочего дня, все спешили домой, к семьям, к выходным. Все, кроме меня. И, как оказалось, кроме него.

Я услышала музыку, доносящуюся из его кабинета, когда проходила по коридору с ведром и шваброй. Что-то тяжелое, с надрывным мужским вокалом и грохочущими барабанами. Странно. Обычно в это время он уже давно ушел.

Сердце забилось так сильно, что я слышала его стук в ушах. Инстинкт самосохранения кричал: "Уходи! Беги!". Вместо этого я поставила ведро на пол и осторожно приблизилась к приоткрытой двери.

Он сидел за столом, уткнувшись лицом в ладони. Перед ним стояла бутылка виски – наполовину пустая – и стакан. Плечи опущены, волосы растрепаны, словно он постоянно запускал в них пальцы. Он выглядел… сломленным. И от этого что-то оборвалось у меня внутри.

Я должна была уйти. Тихо, незаметно. Вместо этого я сделала шаг вперед, и половица предательски скрипнула под ногой.

Он поднял голову, и у меня перехватило дыхание. Глаза – красные, воспаленные. Щетина на щеках – не модная трехдневная небритость, а настоящая заброшенность. И во взгляде – такая боль, что захотелось отвернуться.

– Анна, – его голос был хриплым, сорванным. – Надо же. Ты все-таки существуешь. А я уже решил, что тебя выдумал.

В его словах была горечь. И что-то еще… уязвимость? От Дениса, всегда такого сильного, уверенного, это казалось почти кощунственным.

– Я… прости, – пробормотала я, не зная, что еще сказать. – Я не хотела мешать. Просто услышала музыку и…

– И решила проверить, не покончил ли я с собой? – он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Не волнуйся. Не сегодня.

Он потянулся к бутылке, наполняя стакан до краев. Руки заметно дрожали.

– Что случилось? – я сделала еще шаг вперед, не в силах уйти, видя его таким.

Он поднял на меня взгляд – мутный, затуманенный алкоголем, но всё еще пронзительно-синий. Как небо зимой. Как океан в шторм.

– Сегодня годовщина, – он сделал глоток, поморщился. – Двадцать лет как папочка сверзился с лестницы и сломал свою чертову шею.

Мир покачнулся. В ушах зазвенело, к горлу подкатила тошнота. Двадцать лет. Сегодня. Годовщина смерти Виктора. Дня, когда я убила его отца.

– Я… мне жаль, – выдавила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Он рассмеялся – резко, надрывно.

– Жаль? Тебе? – он покачал головой. – Ты даже не знала его. Хотя, может, это и к лучшему.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть. Каждое его слово было ножом, проворачивающимся в ране, которая никогда не заживала.

– Ты хочешь побыть один? – наконец спросила я, уже зная ответ. Зная, что должна уйти, должна бежать как можно дальше от этого человека, от этой ситуации, от этой невыносимой иронии судьбы.

– Нет, – он поднял глаза, и в них было столько боли, столько отчаянной нужды, что сердце сжалось. – Побудь со мной. Пожалуйста.

Пожалуйста. От Дениса, который никогда ни о чем не просил, всегда требовал, брал, это слово звучало почти неприлично искренне.

Я должна была отказать. Должна была найти оправдание, извиниться, уйти. Вместо этого я закрыла за собой дверь и подошла к его столу.

– Выпьешь со мной? – он подвинул бутылку ко мне. – За упокой души папочки. Он был тем еще подонком, но все-таки мой отец.

Подонок. Это слово было как пощечина. Как оправдание. Как прощение, которого я не заслуживала.

– Ты… не очень хорошо его помнишь? – осторожно спросила я, беря чистый стакан с края стола.