Официант принес меню, и Денис заказал вино, не спрашивая моего мнения. Это должно было раздражать – его самоуверенность, привычка принимать решения за двоих. Но вместо этого я ощутила странное облегчение. Как будто часть ответственности снялась с моих плеч. Как будто можно было на мгновение расслабиться и позволить кому-то другому быть у руля.

Я изучала меню, но слова расплывались перед глазами. Я была слишком остро осознавала его присутствие напротив – его дыхание, движения его рук, взгляд, который я чувствовала на себе.

– Ты всегда такая напряженная? – вдруг спросил он.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня с любопытством, чуть склонив голову.

– Только когда нервничаю, – честно ответила я.

– Я заставляю тебя нервничать? – в его голосе прозвучало удовлетворение. Он наслаждался своим эффектом на меня.

– Да, – признала я. Не было смысла отрицать очевидное.

– Почему?

Я задумалась. Как объяснить всю сложность, всю запутанность моих чувств? Как рассказать о том, что каждый раз, глядя в его глаза, я вижу призрака из прошлого? Что каждый раз, когда он прикасается ко мне, моё тело вспоминает прикосновения другого мужчины – мужчины, которого я убила?

– Ты… интенсивный, – наконец сказала я. – Сильный. Уверенный. Это немного пугает.

Он усмехнулся, и в уголках его глаз появились морщинки.

– А ещё я слишком молод для тебя. Так?

– И это тоже, – кивнула я.

Официант принес вино – красное, терпкое. Денис поднял бокал.

– За новые начинания, – сказал он, глядя мне прямо в глаза.

Если бы ты только знал, как невозможно для меня любое "новое начинание" с тобой.

Но я подняла бокал и сделала глоток. Вино было хорошим – терпким, с нотками дуба и вишни. Первый алкоголь за двадцать лет. Он мгновенно ударил в голову, разливаясь теплом по венам.

– Расскажи мне о себе, Анна, – Денис откинулся на спинку стула, наблюдая за мной. – Настоящую историю. Не ту, что ты рассказываешь на собеседованиях.

Я напряглась.

– Что ты хочешь знать?

– Всё, – его глаза не отпускали моих. – Но для начала… почему учительница литературы стала уборщицей? Что произошло?

Я убила человека. Твоего отца. Отсидела двадцать лет. Потеряла всё.

– Жизнь случилась, – я отпила ещё вина. – Неудачный брак. Потеря работы. Иногда приходится начинать с нуля.

Он смотрел на меня, не моргая, словно пытался разглядеть истину за моими словами.

– И всё? – в его голосе звучало сомнение.

– А что ещё может быть? – я пожала плечами, стараясь казаться беззаботной. – Обычная женская судьба. Ничего драматичного.

– Не верю, – он наклонился вперед, сокращая расстояние между нами. – В тебе слишком много… глубины для "обычной судьбы". Я вижу это в твоих глазах, Анна. Боль. Потери. Тайны.

По спине пробежал холодок. Как он мог читать меня так легко? Видеть то, что я так старательно прятала?

– У всех есть тайны, – тихо сказала я. – И у тебя тоже, я уверена.

Он улыбнулся – но не той мальчишеской улыбкой, что раньше. Этой улыбке было место на лице человека вдвое старше.

– Конечно, – согласился он. – Но сейчас мы говорим о тебе.

К счастью, в этот момент принесли закуски, и я получила передышку. Карпаччо из говядины для него, салат с руколой и грушей для меня. Я сосредоточилась на еде, благодарная за возможность не смотреть ему в глаза.

– Ты всегда так делаешь? – вдруг спросил он.

– Как?

– Уходишь от разговора, когда он становится слишком личным.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня с той же интенсивностью, что и раньше, но теперь в его взгляде было что-то ещё. Понимание?

– Да, – снова честность. Я не могла солгать этим глазам. – Это… защитный механизм, наверное.

– От чего ты защищаешься, Анна? – его голос стал мягче. – От меня?

От себя. От того, что я чувствую, когда ты рядом. От прошлого, которое никогда не отпустит меня.

– Иногда защищаться – единственный способ выжить, – ответила я уклончиво.

Он задумался, вертя в пальцах вилку.

– Знаешь, – наконец сказал он, – моя мать тоже такая. Всегда держит дистанцию. Всегда контролирует ситуацию. Никогда не показывает слабости.

Я напряглась при упоминании его матери. Светланы. Вдовы Виктора.

– Это помогло ей выжить после смерти отца, – продолжил он, не замечая моей реакции. – Но это сделало её… холодной. Отстраненной. Даже со мной, её сыном.

В его голосе была боль – старая, глубокая, но всё ещё живая. Боль мальчика, потерявшего отца и никогда не получившего всей материнской любви, на которую рассчитывал.