– И что случилось? – я осторожно прощупывал почву, боясь спугнуть её откровенность.

– Жизнь, – она пожала плечами, но я видел, как сжались её пальцы вокруг чашки. – Неудачный брак. Потеря работы. Долгий… перерыв. А потом оказалось, что в сорок пять с дырой в резюме особо не разбежишься. Вот и мою полы в офисах.

Она говорила правду. Но не всю. Я чувствовал это – в паузах между словами, в том, как она отводила глаза, произнося "долгий перерыв". Что-то там было. Что-то серьезное.

– А муж? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не то чтобы меня когда-то останавливало наличие мужа, но с ней… с ней всё было иначе.

– Умер, – коротко ответила она. Слишком коротко. – Давно.

– Дети?

Что-то промелькнуло в её глазах – боль, такая острая, что у меня перехватило дыхание.

– Дочь, – тихо сказала она. – Но мы… не общаемся. Уже много лет.

Боль. Вот что я вижу в её глазах. Застарелая, глубокая боль от потерь, разочарований, ошибок.

Я протянул руку через стол, накрывая её ладонь своей. Она не отстранилась – уже прогресс.

– Прости, – сказал я, и сам удивился искренности в своем голосе. – Не хотел бередить раны.

Она слабо улыбнулась, и эта улыбка преобразила её лицо, сделав его удивительно юным, почти девичьим.

– Ничего. Это было давно. Другая жизнь.

Я сжал её пальцы, наслаждаясь их теплом, их нежностью. Хотелось большего – коснуться её щеки, шеи, волос. Почувствовать вкус её губ снова. Но я сдерживался. Сейчас было не время.

– А ты? – вдруг спросила она, поднимая глаза. – Что у тебя за история? Кроме того, что ты – молодой, успешный программист с замашками альфа-самца?

Я рассмеялся, удивленный её внезапной дерзостью. Вот оно – проблеск настоящей Анны сквозь маску сдержанности.

– Обычная история, – я пожал плечами. – Рос с матерью, отец погиб, когда мне было пять. Был хорошим в математике, поступил на компьютерные науки, нашел работу в "ТехноСофт". Ничего особенного.

– А эти? – она кивнула на мои руки, на татуировки, выглядывающие из-под рукавов футболки. – Они ведь что-то значат?

Я закатал рукав, показывая дракона полностью – извивающегося от плеча до локтя, с разинутой пастью и огненным дыханием.

– Свобода, – сказал я. – Сила. То, что я не хочу быть привязан ни к чему и ни к кому.

Ложь. Сейчас я хотел быть привязан к ней. Только к ней.

Её пальцы неожиданно коснулись моей кожи, обводя контур татуировки. От этого легкого прикосновения по телу прошла дрожь, словно от электрического разряда.

– А имена? – она заметила надписи на внутренней стороне предплечья. – Кто эти люди?

– Друзья, – я сглотнул, когда её палец скользнул по именам. – Погибли в аварии три года назад. Мы возвращались с фестиваля, дождь, скользкая дорога… Я был за рулем. Выжил один.

Я никогда не рассказывал об этом. Никому. Даже матери – особенно матери, с её причитаниями и жалостью. Но сейчас, под взглядом этих карих глаз, слова сами сорвались с губ.

– Мне жаль, – она не убрала руку, всё еще касаясь имен на моей коже. – Носить такую вину тяжело.

Вина. Откуда она знает? Как она может читать меня так легко?

– Стало легче, – сказал я, хотя это была неправда. Не стало. Каждый раз, когда я садился за руль в дождь, каждый раз, когда слышал ту самую песню, которая играла в тот вечер, вина возвращалась – острая, как в первый день.

– Врешь, – тихо сказала она, и я замер, пораженный. Она видела меня насквозь. Как?

– Как ты…

– У меня тоже есть вина, – она наконец убрала руку, и мне сразу стало холодно без её прикосновения. – Своя. Другая. Но я знаю, как она ощущается. Как выглядит в глазах.

Что-то изменилось между нами в этот момент. Что-то сдвинулось, перешло на новый уровень. Мы больше не были хищником и добычей. Мы были… я не знал, чем мы были. Но это было иначе. Глубже.

– Поехали отсюда, – вдруг сказал я, поднимаясь и бросая на стол купюру, с лихвой покрывающую счет. – Хочу показать тебе одно место.

Она колебалась, но лишь секунду. Потом встала, забирая сумку.

– Хорошо.

Я привез её на смотровую площадку за городом. Холм, с которого открывался вид на весь город – игрушечные дома, ленты дорог, сверкающая река, петляющая между ними. Место, куда я приезжал, когда нужно было подумать. Побыть одному. Успокоиться.