Я не помню, когда в последний раз спала по-настоящему. Сон давно превратился в затяжной кошмар, в котором я тону, задыхаясь.

Я утыкаюсь лбом в стекло, чувствуя, как его холод пробирает меня до костей. Дождь снаружи убаюкивает, он шепчет, шуршит, уносит куда-то мои мысли.

Я проваливаюсь в туман, уже не понимая, что реальность, а что нет.

Где-то на границе сознания слышу щелчок телефона.

Глухой, спокойный голос Артёма:

– Готовьте людей. Мы едем за Егором.

Дождь херачит по асфальту, превращая всё вокруг в чёртову серую кашу. Тёмный переулок, складские ангары, ржавый забор. В воздухе – запах гари, мокрого бетона и чего-то ещё, металлического, едва уловимого. Я знаю этот запах. Запах крови.

Машина останавливается с тихим скрипом, едва заметным под шум ливня. Люди на месте. Всё рассчитано до секунды.

Я выхожу, сжимаю пальцы на рукоятке пистолета.

– Быстро, чётко, без херни, – бросаю я, скользя взглядом по своим людям.

Они кивают. Никто не спорит, никто не задаёт вопросов.

Где-то внутри этого сраного здания держат Егора. Мальчишка вляпался. Моё мясо, моя кровь – и в чьих руках? У этого ублюдка?

Я чувствую, как внутри разгорается тёмный, вязкий гнев. Он пульсирует в висках, скручивает мышцы в стальной капкан.

Мы идём быстро, чётко, по плану. Сначала двое моих заходят с черного входа, параллельно ещё двое отрезают возможные пути отхода. Внутри складское помещение – я уже вижу его в деталях в голове, будто чертову карту разложили перед глазами.

Дверь срывают с петель, и мы врываемся внутрь.

Первое, что я вижу, – Егора. Связанный, весь в крови, но живой. Ударенный, но не сломленный.

– Сука… – выдыхаю я сквозь сжатые зубы.

А потом Вадим.

Стоит, как крыса, в тени, с пистолетом, прижатым к виску моего сына.

– Артём Северов собственной персоной, – его голос скрипучий, пропитанный злостью. – Пришёл поиграть в спасителя?

Я не отвечаю.

Вместо этого поднимаю пистолет, прицеливаясь чётко между глаз.

– Отпусти мальчишку, пока я тебе голову не снес, – говорю ровно, без эмоций.

Вадим усмехается, но я вижу, как его пальцы дрожат.

– Хочешь, чтобы я его отпустил? – он сжимает оружие сильнее. – Тогда верни мне мою дочь.

Я сжимаю зубы.

– Она не твоя.

– А твоя? – его глаза вспыхивают злобой. – Ты такой же, как был двадцать лет назад. Забрал её мать. Теперь забрал её.

Я ничего не отвечаю. Мне плевать, что он несёт. Мне важно только одно – вытащить пацана живым.

– Брось оружие, Северов, – голос Вадима режет воздух, как лезвие. – Или я убью его прямо здесь.

Я прищуриваюсь.

– Да ты уже мёртв, Вадим.

Я делаю шаг вперёд.

Ещё шаг.

Мои люди тоже двигаются, медленно, по сторонам.

Вадим замечает, вздрагивает, рывком дёргает Егора, но в этот момент – выстрел.

Глухой хлопок разрезает воздух.

Пуля вонзается Вадиму в плечо, его откидывает назад, пистолет выпадает из рук, стучит об бетон.

Егор падает на колени, отползая в сторону.

Я бросаюсь вперёд.

Но Вадим, сука, всё равно пытается сбежать.

Я вижу, как он срывается с места, как пятна крови растекаются по его рубашке, но он всё равно несётся вглубь склада, цепляясь за ящики.

– Живым его, блядь! – ору я.

Пара моих парней уже несутся за ним.

Но я знаю: это ненадолго.

Вадим может бежать сколько хочет.

Но он не уйдёт.

***

Кровь медленно сочилась из раны, пропитывая ткань его рубашки, липко и горячо растекаясь по коже. Вадим сидел на краю кровати в тускло освещённом гостиничном номере, тяжело дыша. Пистолет лежал рядом, его холодный металл был единственным, что сейчас держало его в реальности.

– Чёрт… – простонал он, стиснув зубы, когда Алина резко дернула пулю из его тела.

Она работала быстро и грубо, но он не жаловался. Боль была пустяком. По сравнению с тем, что кипело у него в груди, физическая рана была просто досадной мелочью.

– Готово, – выдохнула она, бросая окровавленный кусок металла в стакан на тумбочке.

Он поднял голову и встретился с её взглядом. В её глазах не было ни сожаления, ни тревоги. Только азарт. Она знала, кем он был. Она знала, что он сделал тогда. И всё же она здесь, всё ещё рядом. Всё ещё тянется к нему.

Позже, когда их тела сплелись в порыве животной страсти, он не думал ни о чём. Только о том, как ей нравится боль, как её губы выговаривают его имя, как он впивается пальцами в её кожу, выплёскивая всё, что накопилось внутри.

Но потом наступила тишина. Мутная, липкая, в которой шумело не от удовольствия, а от ненависти.