Но вместо этого они ударяют в грудь раскалённым железом.

Я не дышу.

Его рука на моей щеке. Горячая, тяжёлая. Он удерживает меня на месте, не давая отвернуться, но мне и некуда деваться.

Его пальцы проходят по моей скуле, спускаются ниже – к шее, к ключице.

Я должна ударить его.

Я должна закричать.

Но я просто стою.

– Почему ты так смотришь на меня? – его голос низкий, почти ласковый.

Я смотрю?

Я моргаю, осознавая, что уже несколько секунд жадно ловлю его взгляд, будто цепляюсь за него.

– Отпусти, – мой голос срывается.

– Уже слышал это.

Его ладонь медленно скользит вниз, касается ткани платья.

Я замираю.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я остановился, – он говорит спокойно, без тени сомнения.

Я резко вдыхаю.

– Я ненавижу тебя, – шепчу.

– Ага, – усмешка проскальзывает на его губах. – Ненавидишь так сильно, что стоишь, раздвинув губы, с бешено бьющимся сердцем.

Я судорожно сглатываю.

– Ты сломал мне жизнь.

– Нет, Даша, – его голос становится ниже, мягче, но от этого только страшнее. – Я дал тебе новую.

– Это не жизнь. Это тюрьма.

– Правда? – он наклоняет голову, и его губы почти касаются моей кожи. – Тогда почему ты не сопротивляешься?

Я задыхаюсь.

Моя спина прижимается к стене, а он смыкает руки по бокам, запирая меня.

Внутри пылает ад.

Я сгораю.

– Скажи мне, – его дыхание обжигает мою шею, – если я тебя поцелую, ты оттолкнёшь меня?

Я хочу сказать "да".

Но он уже знает ответ.

Потому что он медленно наклоняется.

А я не двигаюсь.

Потому что я уже пропала.

***

Кладбище. Холодный, серый день, моросящий дождь, пропитывающий воздух гнилью и сыростью. Вадим стоит перед могилой Ольги, руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони, но он этого даже не замечает. Ветер режет кожу, пробирается под одежду, но он не чувствует холода – только жгучую, разъедающую боль внутри. Перед глазами чёрный мрамор, её имя, выбитое на камне. Ольга. Она мертва двадцать лет, а у него всё ещё сжимается горло, когда он произносит её имя мысленно.

Он не приходит сюда часто. Не может. Слишком больно. Слишком много вины. Он смотрит на высохшие цветы, которые оставили неизвестные люди, и его сердце сжимается от злости. Кто их приносит? Кому она была нужна, кроме него? Кто смеет приходить к ней, когда он двадцать лет гниёт в этой боли в одиночестве?

Он закрывает глаза и тяжело дышит, сжимает зубы, чтобы не закричать в пустоту. "Прости меня, Оля…" Голос сиплый, сорванный, чужой. "Я не хотел. Я был дураком. Тупым, ревнивым ублюдком, который поверил в ложь. Я убил тебя своими руками. Я вонзил пулю в твоё сердце, потому что думал, что ты предала меня. Потому что этот сукин сын Северов сделал так, что я поверил в это." Вадим стискивает кулаки, его плечи сотрясаются, но он не плачет. Нет, слёзы у него давно закончились. Только глухая боль, которая засела в груди, как раскалённый клинок.

Он опускается на колени перед могилой, проводит пальцами по холодному камню. "Если бы я мог повернуть время назад… Я бы забрал тебя. Я бы убил его первым. Я бы не дал тебе уйти от меня. Ты была моей, Оля. Моей. Но я тебя потерял." Вадим прижимает губы к фотографии, аккуратно вставленной в рамку. Ольга смотрит на него с неё мягким, чуть грустным взглядом. Как тогда. Как перед самой смертью.

Он хочет задержаться, хочет остаться здесь подольше, но его взгляд вдруг цепляется за что-то чужое. На мраморе, аккуратно, словно с благоговением, лежит ало-красная роза. Её лепестки пропитаны влагой дождя, но она ещё свежая. Только что срезанная. Внутри Вадима что-то взрывается, пульс бешено стучит в висках. Он знает, кто её оставил. Кто ещё мог?

– Ублюдок… – рычит он сквозь зубы. В следующую секунду его нога опускается на цветок, он с силой давит его в грязь, разрывает каблуком ботинка, топчет так, будто это глотка Северова. Внутри клокочет ненависть. Тот сукин сын приходит сюда. Оставляет цветы. Как будто его действительно волнует. Как будто он скорбит. Как будто у него есть право на это. Вадим скрипит зубами, его руки трясутся от ярости.

Резкий звук сотового телефона прерывает его мысли. Он вздрагивает, достаёт из кармана старую трубку, которую ему выдали при выходе. Незнакомый номер. Кто-то узнал, что он вышел? Он отвечает, поднося телефон к уху, голос всё ещё пропитан яростью:

– Кто?

На том конце тишина, но потом раздаётся низкий, тягучий женский голос.

– Вадим… Нам нужно поговорить.

Он замирает. Узнаёт её сразу.

Алина. Бывшая жена Северова.

Сука.

Это уже интересно.

Вы сказали:

Вадим молчит, стискивая зубы так, что челюсть начинает ныть. Внутри всё ещё клокочет злость, грудь ходит ходуном после того, как он растоптал эту проклятую розу. Он вглядывается в могильную плиту, как будто хочет прожечь в ней дыру, но пальцы сильнее сжимают телефон.

Алина.