Её голос резанул по ушам, как крик раненого зверя. Она сказала это так, будто хотела выцарапать мне глаза этими словами. Я замерла на мгновение, как от пощёчины. Но не дрогнула. Смотрела ей прямо в глаза, молча, ожидая. Она ждала, что я сорвусь, что я закричу. Но её попытка ранить меня провалилась. Она не понимала, что эти слова не имеют для меня силы. Ложь, глупая, жалкая ложь, чтобы удержать свою тщедушную гордость.

— Хочешь, чтобы я поверила тебе? — спокойно спросила я, не отводя от неё глаз. — Думаешь, это делает тебя сильнее, Мадина? Говорить это в лицо мне? Как ты жалка...

Её лицо исказилось от гнева, она стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

— Ты это видела? — бросила она, делая шаг к камере, её дыхание стало резким, как у шакала, который загнан в угол и готовится к последнему броску. — Давай, посмотрим вместе. Хочешь увидеть, как я соблазнила его быть со мной? Хочешь увидеть, как он был МОЙ, когда ты даже не знала, где он?

Она вставила флешку в ноутбук. Руки её тряслись, но она не давала себе слабину, сжимая челюсти, как будто только это и удерживало её от того, чтобы не закричать.

Экран загорелся, и я увидела запись. Комната, грязная постель, свет лампы, освещающей тёмное пространство, и женщина двигающаяся в темноте. Марат лежал на кровати, его тело было неестественно неподвижным, глаза пустые, лишённые жизни. Мадина голая прыгает сверху. Он не двигается. Смотрит в потолок затуманенным взглядом. Мадина ползёт к нему, её руки скользят по его телу, губы касаются его шеи, шепчут что-то на ухо. Она ведёт себя, как бешеная сука. Озабоченная сука. А он... он просто смотрит в пустоту, его глаза не видят, не чувствуют, не живут.

Я слышала её голос на записи, шепчущий что-то нежное, обманчиво ласковое. Слышала, как она заставляет его отвечать ей, как шепчет его имя. И я видела, как его лицо остаётся мёртвым, безжизненным. Как он выполняет её команды, но его разум где-то далеко, в другом месте, где ей никогда не добраться.

Мои руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но я не отводила взгляда. Я смотрела на эту мерзость, на эту ложь, которую она пыталась продать мне как правду. Моя ярость поднималась, как шторм. Но я подавила её. Это не время для гнева.

— Это не близость, это не любовь, — сказала я, не отрывая глаз от экрана. Мой голос был холодным, как лезвие, которое прорезает правду сквозь ложь. — Это насилие. И ты знаешь это, Мадина.

Мадина вздрогнула, словно я ударила её в лицо. Она стояла, прижавшись к стене, её глаза метались по комнате, словно она искала, за что бы ухватиться. Как будто была готова защищаться от удара, который уже знала, что прилетит.

— Нет, ты не понимаешь... — её голос дрожал, она выглядела загнанной, но ещё не сдающейся. — Он был со мной! Он любил меня! Это ты... ты уничтожила его! Это ты сделала его таким!

— Нет, Мадина. — Я шагнула к ней, и она отступила, прижавшись спиной к стене. — Это ты уничтожила его. Ты сделала всё, чтобы он стал таким, чтобы он был в этом месте, с тобой, под твоими грязными руками, под тобой. Но он не хотел тебя, не видел тебя. Ты для него всегда была пустым местом!

Её лицо исказилось, словно я вогнала нож ей в сердце. Но я знала, что никакие слова не могут причинить ей настоящей боли. Она была слишком поглощена собой, слишком глубоко ушла в свои иллюзии, чтобы почувствовать реальный мир.

— Ты сама знаешь, что это не любовь, Мадина. Ты заставила его быть с тобой. И даже если ты сто раз повторишь мне, что он был твоим, это не изменит правды. Это ты превратила его жизнь в ад.

Она молчала, тяжело дышала, глаза блестели от слёз, но она продолжала упорно смотреть на меня, не отводя взгляда. Словно пыталась пробить меня этой своей злобой, своей ненавистью. Я видела, как она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Ты никогда его не любила, — сказала я, подходя вплотную, так что между нами оставалось лишь несколько сантиметров. — Ты пыталась сломать его, подчинить, но любовь — это не подчинение, не боль. Любовь не уничтожает, Мадина. Это делаешь только ты.

— Ты ничего не знаешь, — наконец прошептала она, и её голос был слабым, как шёпот умирающего. — Ты думаешь, что знаешь всё о нём, но ты ничего не знаешь. Ты не видела, как он был со мной... как он говорил со мной...

— Я видела достаточно, чтобы понять одно: ты его насиловала…Ты брала то, что хотела. Будь он в себе его бы стошнило от тебя. Ты думала, что удержишь его, но он всегда будет принадлежать только себе. И никому больше. И уж точно не тебе!

Я повернулась к ней спиной, не в силах больше смотреть на её дрожащие руки и искаженное лицо. Потому что я хотела выдрать ей глаза.