Когда я понял это, когда до меня окончательно дошло, что мальчик, которого мне показали, не мой сын, во мне что-то взорвалось. Все эти месяцы я пытался смириться с тем, что потерял его. Смерть. Она звучала окончательно, безапелляционно. Но теперь... Теперь эта флешка говорила мне, что всё было ложью, что ничего не было настоящим. И если всё это ложь, то значит, я до сих пор не знаю, что произошло с моим сыном. Шамиль... он мог быть жив. Я пытался анализировать фотографии, но не мог. Руки дрожали, а глаза размывались от бешенства. Это было безумие. Я смотрел на снимки, на этого темноволосого мальчишку, и не мог понять, что это значит. Почему вместо Шамиля — другой ребёнок? Я не мог это так оставить. Сколько бы времени это ни заняло, сколько бы боли я ни перенёс — я должен был узнать правду. Всё это время я думал, что защитил его, хотя бы в этом. Отдал на время, чтобы сохранить, чтобы обезопасить. И вот оказалось, что я не знаю ничего. Что весь этот фарс вокруг его смерти — ложь, и что он мог быть жив. А может, наоборот, — мёртв, но где-то в другом месте, один, забытый и брошенный. Эта неопределённость убивала. Я сжал руки в кулаки, так что ногти впились в ладони. Если это всё было очередной игрой, чьей-то поганой схемой, кто-то хотел забрать моего сына, скрыть его... Я разорву их. Всех, кто был причастен. Не останется ни одного.

И всё это время, пока я стоял там, под её окном, прокручивая в голове эти мерзкие фотографии, эту чёртову флешку, я смотрел на Алису. Смотрел на то, как она стоит у окна, прислонившись лбом к стеклу. И мне хотелось закричать. Закричать ей, что я здесь. Что я жив, что, может быть, Шамиль тоже жив. Но я молчал. Она не должна была знать. Пока нет.

Я стоял, прятался, скрывался в тени, как трус, и наблюдал за тем, как она медленно умирает на моих глазах, угасает, опустошённая, так же, как я. Она не знала о моём возвращении. И мне было больно смотреть, как в её глазах угасает свет, но я не имел права выходить из тени, не сейчас. Когда я никто и звать меня никак. Таким она меня уже видела. И, наверное, презирала…Тогда почему она выглядит так, как будто у нее кто-то умер. Мне до боли хотелось верить, что из-за меня.

Я стоял там, во тьме, наблюдая за её силуэтом, проклиная мир, который лишил меня возможности быть с ней. И я знал — пока я не раскрою эту тайну, не найду ответы, не пойму, что же на самом деле произошло с Шамилем, я не смогу вернуться к ней. Я не имею права возвращаться. Чем больше я смотрел на неё, тем сильнее становилась тоска. Глухая, жгучая, сжимающая меня изнутри, как медленный яд. Хотелось подойти, разорвать эту чертову тишину, сорвать её с лица, как плотную, душащую плёнку. Хотелось ворваться туда, схватить её, встряхнуть, сказать: «Я здесь. Я вернулся. Ты не одна». Слова уже стучали в голове, как набат, но каждый раз что-то останавливало меня. Чёртов внутренний голос, холодный, как зимний ветер, шептал, змеёй извиваясь у виска: «Ты принесёшь ей только боль».

Сколько раз я слышал это, сколько раз твердил сам себе, что лучше оставаться в тени, лучше исчезнуть окончательно, чем снова разбивать её жизнь. Но каждый раз, когда я смотрел на неё, сидящую у окна, словно каменная статуя, эта чёртова тьма душила меня. Чёрная, липкая, бесконечная, она заполняла лёгкие, вонзалась иглами в грудь, сжимала моё сердце в кулак.

Я видел её, такую хрупкую, такую прозрачную, словно вырезанную из тонкого стекла, и во мне всё клокотало, рвалось наружу, требовало действия. Я не мог больше просто стоять и смотреть. Чёрт бы всё побрал, не мог! Однажды я не выдержал. Пробрался в дом, как в бреду, на автомате. Шёл, не чувствуя ног, как будто меня тащила за шкирку чья-то чужая, жестокая рука. Прошел мимо охраны. Пробрался к ее комнате. Хотел повернуть ручку, и в этот момент рука дрогнула. Будто я пытался сунуть её в раскалённый огонь. Пальцы задрожали, как у наркомана на ломке, а внутри меня всё вдруг застыло, закололо — отчаяние, смешанное с глухим страхом. Я слышал её. Чёрт, я слышал, как она ходит по комнате, переставляет чашку с тумбочки на стол или наоборот, как будто этот простой, механический жест может вернуть ей хоть частичку спокойствия. И это разбило меня. Размазало по стене, как насекомое. Я сжал зубы, до скрежета, до боли, но не мог заставить себя открыть дверь. Я стоял там, один, и чувствовал, как что-то внутри меня медленно разрывается, как трещина по стеклу.

А потом я бросился вниз по лестнице, как вор, пойманный на месте преступления. Убежал. С трусливым, болезненным чувством, которое я ненавидел больше всего на свете. Но больше я не мог так. Больше не мог оставаться призраком. Это был ад — быть рядом, но в то же время оставаться вдалеке. Наблюдать, как она гаснет, и не иметь права подойти ближе. Она должна была знать, что я рядом. Что я не исчез насовсем, что я всё ещё здесь, хоть и прячусь в тени, как трус. Пусть даже анонимно, пусть скрываясь, но мне нужно было дать ей знак. Ощутить её ближе, настолько близко, чтобы слышать её дыхание. Чтобы понять, что она жива, что её сердце всё ещё стучит.

Я решился. Чёрт, это было безумие. Это могло выйти как угодно — я мог потерять её окончательно, мог сделать всё ещё хуже. Сел в машину, вытащил телефон, держал его в руке, как оружие, которым нужно выстрелить себе в висок. Сидел и смотрел на экран, не в силах набрать эти чёртовы слова, потому что они были приговором. Или надеждой. Я не знал, не мог решить, а сердце молотило, как сумасшедшее, не давая сосредоточиться.

Но потом я резко, решительно, как срываешь себе кожу, написал. Пальцы набрали слова на экране, и каждый символ был как удар.