Кто-то Алису мою лапами своими трогает. Кто-то смотрит на неё так, как я смотрел. Лежит с ней голой в постели. Да я убью нахрен любого, кто к ней подойдёт. Не моргну даже. Приду и прирежу. Дёргается рука. Ненависть. Я продержался неделю. Целую чертову неделю. Но во сне — её видел. Губы её. Как они шептали моё имя. Эти сны — не спасение, это ад. Ты засыпаешь, чтобы только ещё раз пройти через всё то, что ты потерял.

Она - единственный наркотик, от которого я так и не слез. И не слезу. Никогда.

А потом во сне — Шамиль. Мой маленький Шамиль. Как он шёл по пеплу, как будто это последний путь, который ему предстоит пройти. Одет красиво, как на праздник, но снова босиком, будто этот мир уже давно оставил его без защиты. Одежда у него красивая, дорогая, но босые ноги — по горящим углям.

— Папа! Папочка!

Этот голос... Этот голос, как нож, раскалённый, рвущий меня изнутри. Я во сне плачу. Нет, рыдаю. Как последний трус, который не смог уберечь самое дорогое. Обнимаю его, как будто никогда не отпущу. Но я отпустил. И тогда. И сейчас. Обхватил, сдавил, целую всего, прижимаю к себе.

— Хоть во сне тебя обниму, малыш мой, любимый. Прости, что не успел. Прости, что не смог. Я не смог, чёрт подери!

Он шепчет:

— Я живой, папа. Я живой!

Я просыпаюсь в холодном поту. Я живой, папа?

Этот голос преследует меня. Он как приговор. Как напоминание обо всём том дерьме, что я натворил.

Хочу дозу. Сука! Как же я хочу дозу! Прямо сейчас! Плевать на всё, только чтобы не чувствовать этого. Чтобы снова забыть, каково это — терять. Руки трясутся. Как будто весь мир сейчас взорвётся. Куда деваться? Куда сбежать от этого? Стиснул челюсти до боли. Ладони мокрые, стиснул кулаки. Нет! Ты не возьмёшь меня, сука! Зажмурился, дышу тяжело. Пот катится по спине. Весь тело горит от внутреннего ада.

— Я справлюсь… я справлюсь, — шепчу сквозь зубы.

Минута. Две. Пять. Глубокие вдохи, как на тренировке, когда вот-вот вырубят. Я выстою.

Поехал в тот чёртов интернат, где погиб Шамиль. Проклятый сон не выходит из головы. «Я живой, папа!»

Торможу у ворот. Ржавые, обшарпанные. Как будто всем плевать. Как будто это место уже давно не принадлежит ни времени, ни людям. Чёртовы пепелища. Только пепел, только тени. Выхожу из машины, стою как вкопанный. Всё это — одно огромное кладбище. Мой сын в этом сгоревшем аду. Руки сжимаются в кулаки. Кости трещат. Вот оно что. Я снова стою перед смертью. Здесь остался последний кусок того, что когда-то называлось жизнью. Шамиль…

Шаг за шагом. Я иду по пеплу, по сгоревшей земле, по этим чёртовым руинам. Внутри — как будто тысяча игл пронзают каждый нерв. Это место — мой ад. Это место — это моя вина. И на этом пепле я должен был бы сдохнуть. Вместе с ним. Захотелось упасть на колени. Закопать себя здесь и сейчас. Под ногами ломаются обгоревшие доски, в воздухе пахнет гарью. Я смотрю на чёрные, обугленные стены, на разрушенные здания. Чёрт возьми, этот запах гари никогда не исчезнет из моей памяти. Это запах его смерти. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу. Никто не вернёт мне его. Никто!

— Прости, Шамиль, — хриплю. — Прости, что я проебал всё.

Я не мог больше оставаться здесь. Я сгорю в этом месте, если останусь дольше.

Пошел в уцелевший корпус. Их несколько два неподалеку от главных ворот и один чуть подальше. От сгоревших корпусов отделились сеткой рабицей. Дверь толкнул. Простое здание, с серыми стенами, всё внутри такое же мёртвое, как и снаружи. К администратору подошел.

- Начальство где?

- Сегодня не приемный день, - говорит нагло тетка с красными волосами в очках как у совы. Наклоняюсь к ней.

- Если меня не примут, то у вас сегодня будут принимать скорую неотложку. Вы будете первой пациенткой.

Дернулась, побледнела.

- Кабинет Александра Дмитриевича на втором этаже в конце коридора.

***

За столом сидит какой-то бледный мужичок. Лысый, с ублюдочным взглядом. Александр Дмитриевич, кажется. Вот он-то и есть заведующий. Глаза у него мечутся, как у крысы, загнанной в угол. Он понимает, что я пришёл не просто побазарить.

— Здравствуйте, — говорит он. Слышно, как его голос дрожит.

— Личное дело моего сына, Шамиля Салманова! — говорю я сквозь зубы.

Он сжимает губы, кивает, нервничает.

— Возможно, оно утрачено, — начинает мямлить.

— Утрачено? Ты, сука, сейчас про смерть моего сына говоришь! Это что, для тебя норма, чёрт тебя дери?

Голос мой низкий, срывающийся на рык. Мой кулак уже готов впечатать этого трусливого ублюдка в стену. Тварь. Он видит, что я не шучу.

— Нет-нет, конечно же, — торопится он, подскакивая с места, пятится. — Но… многое пропало… в пожаре…

— Слушай сюда, урод. Найдёшь дело моего сына, или я тебя на твоем столе как таракана раздавлю!