Потом когда врач разрешил увез Алису оттуда. Она еще молчаливей стала. Вроде не упрекает ни в чем, не говорит ничего, а меня молчание это вымораживает, бесит. Как упрек, как удар каждый раз по морде.

Устроил допрос в доме. Всех в ряд поставил. Молчат суки. Знают кто и молчат. Уверен, что знают.

Бабушку тяну в библиотеку.

— Кто толкнул? Не молчи! Не смей от меня скрывать!

— Сама искала. Всех допросила. Видео с камер стерто. Готовились.

— Ты знаешь кто это сделал! Я эту сучку…!!!

— Доказательств нет. Ты не можешь ее выгнать! Не можешь так поступить с двоюродной сестрой, с моей внучкой.

— Значит и ты думаешь на нее! Думаешь и покрываешь!

— Я справедлива, внук. Я за руку ее не взяла и глазами своими не видела. Это ты скор на расправу, а я знать должна и только тогда могу решать что-то. Если это сделала Мадина, то будут еще попытки и она себя выдаст…Тогда и получит сполна.

— Хрен там! Она сейчас получит сполна. Заранее. Пусть только приблизится к Алисе я ей голову откручу!

— Марат!

Но я ее уже не слышал. Нашел сестру на веранде, она любила там сидеть вышивать какие-то тряпки. Идеальная, мать вашу. Когда-то я сам считал, что наш с ней брак был бы прекрасной партией. Я знал, как она ко мне относится, видел, как смотрит. Не то чтоб меня это заводило, но льстило. Потому что я ей был нужен…не бабло мое, не статус. Как женщина она меня не возбуждала. В принципе мог бы ее покрывать раз в месяц, чтоб ребенок был, а так скорей всего и не трогал бы. Не мой вкус. «Конечно, Марат, твой вкус теперь блондинки с голубыми глазами брюхатые от других мужиков, шикарный вкус…Идиотина!» Внутри звучит голос Шаха и я готов удариться лбом о стену, чтоб он заткнулся.

— Мадина!

— Марат! Ты вернулся…Я ждала, когда мой любимый брат приедет…а раньше был и не только братом еще и женихом.

Она встала с подушек с грацией кошки и подошла ко мне. Поцеловала в щеку, поднесла мою руку к губам. Сама невинность.

— Ты зол?

— Да…я очень зол, Мадина. Привез Алису из больницы…

— Конечно…ты же там проводил сутки. Двадцать четыре на семь. Беспокоился о бедняжке. Могу понять твои страхи. Как ее ребенок?

— С ним все в порядке! — резко отрезал я и схватил ее за локти, прижал к стене, — Это ты сделала, да? Не отрицай! Это ты ее толкнула или что ты там придумала?

— Нет! — она делает огромные испуганные глаза, а я нутром чую, что притворяется. Хитрая ведьма. Всегда такой была. Наша кровь. — Ты что? Как ты мог такое подумать обо мне! Я бы никогда не навредила твоей жене…

— Лжешь! По глазам вижу!

— Это ты мне солгал!

Сказала и испугалась, тут же положила руки мне на плечи.

— Когда мои родители погибли… ты обещал заботиться обо мне. А потом ты обещал на мне жениться. И бросил.

Она всхлипнула и прижалась ко мне, но я отшвырнул ее в сторону. Меня выбесила эта вольность. Женщинам в этом доме такое не позволено!

— Да, солгал. Так вышло. Теперь Алиса моя жена и она ждет ребенка! Относись к ней с уважением, с почетом. Еще раз что-то произойдет — я с тебя шкуру живьем спущу!

— Вот так, да? Вот так променял меня свою кровь на чужую…на девку, которая даже девственницей тебе не досталась. А ты уверен, что она носит твоего ребенка?

Резкий выпад руки, и я уже сжимаю ее горло.

— Одно слово и я тебя задушу, поняла? Одно поганое, паршивое слово из твоего рта, и я сверну тебе позвоночник! Не посмотрю, что сестра!

Отшвырнул в сторону и вышел с веранды злой как черт.

Выйдя на крыльцо, замечаю Алису. Она стоит одна под этим проклятым ливнем, слезы смешиваются с каплями на её лице, делая их неотличимыми друг от друга. Промокшая насквозь, такая хрупкая, такая беззащитная. Эта картина вызывает во мне смешанные чувства — от нежности до раздражения.

Иду по мокрой гравиевой дорожке к ней. Меня тянет…магнитом, меня к ней влечет так, словно она держит на поводке в строгаче. Отойти дальше, чем на пару шагов и уже задыхаюсь. Может, потому что вижу в её глазах отчаяние, которое знакомо мне до боли.

— Алиса! — ее имя сквозь шум дождя звучит почти как рычание. Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки. Она не поднимает взгляд, лицо её скрыто под слоем воды, словно мир пытается её смыть, утопить её печали прямо здесь и сейчас.

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Почему не в доме? — грубость моего голоса скрывает заботу, я даже сам не понимаю, почему. Видеть её такой, борющейся с собственными демонами под стеной воды — это бьет по мне, заставляет сердце сжиматься, как будто его кто-то хватает и сжимает в железной руке.

— Ты простудишься!

Она дрожит, и я не знаю от холода это или от внутренних терзаний. Её уязвимость делает меня злым… на себя, на весь мир, что довел её до такого состояния. Я теряю контроль, это чувство бессилия перед лицом её боли. Я стою здесь, немой и мокрый, и понимаю, что должен что-то сделать. Но что?