Особняк Намсыра отличался вычурной красотой, с ярко выраженным восточным колоритом. Невысокое двухэтажное здание с несколькими пристройками по бокам, огромный сад, очень ухоженный и невероятно красивый, повсюду фонтаны. Но на меня этот дом навевал суеверный ужас. Это мой плен, и сдалась я в него добровольно. Это та тюрьма, в которую я приехала и где, скорее всего, могу умереть. Примерно так я себе и представляла хоромы Намсыра. Только холодно здесь, от камня исходит какой-то неприятный холод или сырость.

Поежилась, обняла себя за плечи и по коридору широкому вперед пошла к настежь открытым дверям. А с обеих сторон в ряды выстроились его слуги или члены семьи. Черт их знает, кто это стоит в таком немыслимом количестве, и когда я мимо иду, глазами меня провожают так, что мурашки бегут по телу. Меня явно ждали. Шаман, сукин сын, даже не сомневался, что я соглашусь… Да я и сама не сомневалась бы. Верни время вспять, согласилась бы снова. Чтоб Тархан жил. Моя жизнь ничего не значит.

Я за порог огромного зала ступила и увидела широкое кресло посередине, с высокой спинкой. Прям как трон. И на этом троне восседает Намсыр. На нем белая, расшитая золотыми нитками рубашка, белые льняные штаны и домашняя плетеная обувь, в руке трость с золотым набалдашником, и на всех пальцах сверкают перстни. Волосы иссиня-чёрные, но явно крашеные, потому что лицо старое, неприятное, испещрённое морщинами. Намсыр крупный, но непропорциональный, у него длинные худые руки и ноги и толстое брюхо. Волосы жидкие, спрятаны за ушами, одна прядь падает на лоб. Они чем-то смазаны и кажутся жирными. Развалился вальяжно, ноги вытянул и на меня смотрит.

– Поклонись господину! – зычный голос приказал, и я склонила голову.

– В ноги кланяйся! Ниже!

Наклонилась еще ниже и тут же выпрямилась.

– Подойди! – Намсыр махнул мне рукой. Его голос оказался высоким, тонким и очень женственным. Он вызвал неприятные ощущения и настороженность. Быстрым шагом подошла к креслу, но едва приблизилась на расстояние двух метров – его люди сделали шаг вперед, словно охраняя его от меня. Их руки скрещены на груди, и под одеждой явно спрятано оружие.

Неприятное ощущение, как будто ты уже в тюрьме и тебя осудили на вечное заточение. И горло от страха и сомнений перехватывает. Как и от запаха. Старческого, затхлого. Его не перекрывает ни запах мыла, ни запах духов. Я ощущаю зловоние и отдаленный смрад мочи, и даже экскрементов. И начинаю понимать, что ему далеко не за шестьдесят, а за все семьдесят. И те разговоры…об искусственном члене, который он использует, насилуя девушек, скорее всего правда.

Я все же смело подняла голову и посмотрела на Намсыра, прямо ему в лицо. Вблизи он кажется еще старше. Под глазами мешки, сам весь отечный, одутловатый. Явно не брезгует излияниями и обжорством. Нос приплюснутый, словно прижатый к лицу, губы мясистые, большие и глаза – две прорези, даже радужек не видно из-за нависших век.

Это лицо вызывает неприязнь. Кажется отталкивающим. На нем словно лежит печать порока, низости и подлости. Я словно чувствую его флюиды, и все мое существо противится им. И взгляд его масляный, похотливый под кожу пробирается, вены холодит.

– Было, от чего голову потерять… – сказал Намсыр и, щелкнув пальцами, заставил своих людей отступить, – и в прямом, и в переносном смысле. Понять могу племянничка. Сам бы дел наворотил ради красоты такой неземной. Что-то дьявольское в тебе, непокорное, ведьмовское, и волосы эти рыжие, и глаза твои огромные бирюзовые. Даже ворожить не надо. Я уже молчу, какое сокровище спрятано под одеждой…невооруженным взглядом видно. Ничего…сегодня же все покажешь. Так зачем пришла? М? Зачем явилась? За предателя просить, да?

На колени упала и склонилась над носками его плетеных тапок, над толстыми короткими пальцами с некрасивыми старческими ногтями.

– Умолять пришла. Пощадите Тархана. Пусть ваши люди оставят его в покое, пусть не будет никакой бойни в степи. Я сама к вам явилась. Хотите – меня жизни лишите, а его не троньте.

И едва справляясь с дрожью во всем теле, тяжело дыша, поднесла его руку к губам. Ощутила вдруг, как наклонился и голову мою поднял за подбородок. Пальцы у него холодные, как змеиная кожа, и влажные, заставляют дернуться от гадливости.

– Не просто казнить…а кишки выпустить надо и на колья намотать вместе с головой изменника, посмевшего на мое посягнуть.

От слова «МОЕ» внутри все воспротивилось, запылало. Захотелось выплюнуть слова эти ему в сморщенное лицо.

– Но…Намсыр слов на ветер не бросает. Обещал, если сама придешь, пощадить Тархана-изменника – пощажу. А ты сегодня ночью ляжешь под меня. При всех. Таковы у нас правила. Выдержишь меня – значит, станешь моей женой и родишь мне сына. А не выдержишь – значит, умрешь. При всех. В этой зале. У меня от моих людей секретов нет. Все будут знать, кто мне принадлежит, и Тархану твоему доложат, чтоб тоже знал.

Зажмурилась, чувствуя, как железным обручем грудь сковало, как дышать стало нечем, и горло разодрало от слез.

– Речь шла о наказании…Я…я не говорила, что вашей смогу стать. Я… другого люблю. Вы меня казните. Мое сердце вырежьте или кожу снимите. Но я вашей стать не смогу.